Тони Родригес

Кавалер Колонии Церера

Las Vegas - 2023 г.

Перевод: RIS

Предисловие

ВВЕДЕНИЕ

1. Новый мальчик

Я родился в 1972 году, и вырос в старом фермерском доме на тринадцати акрах земли в южном Мичигане. Мои старшие братья съехали, когда я ещё был маленьким, и я жил там с мамой, папой и сестрой, а также у нас были собака и кошка. Но мы не держали никаких сельскохозяйственных животных. Мой отец занимал доходную должность на крупном автозаводе, и моя мама всегда говорила мне, как нам всем повезло, что он имеет такую хорошую работу. И что он дал моей маме такую жизнь, о которой она могла только мечтать.

Они познакомились, когда мама была матерью-одиночкой с четырьмя детьми. Врачи признали его бесплодным, а он всегда хотел иметь детей. Они поженились в 1971 году, а через год и у них родился я.

В начальные учёбные годы я был выдающимся учеником в школе, и меня выбрали для участия в программе «Талантливые и одарённые» (TAG). Насколько мне известно, эта программа всё ещё существует, и в неё входит пять процентов лучших учеников в каждом классе. Наша группа собиралась вместе по средам в школьной библиотеке. Каждую неделю участники программы осваивали новые методы классифицирования и изучения предметов, и аналогичные этому задачи. По сути, они учили нас делать то, что было необходимо для получения высшего образования.

Важно отметить, что программа TAG в моей школе была предложена только для одного конкретного ученика нашей школы. Он и его отец жили в нашем городе в то время, когда здесь проходили важные переговоры между компаниями «Domino's Pizza» и «Coca-Cola», и его отец был участником этих переговоров.

Был один особый тест, который выделялся среди прочих, — это тот случай, когда учитель дал мне тест на чернильное пятно. В тот день пришёл наблюдатель, чтобы посмотреть, как проходит тестирование. Тестировщик отложил листы с чернильными пятнами, а наблюдатель попросил меня просто успокоить свой ум и сказать ему, не увидел ли я в воображении там какие-либо фигуры или символы. Я был в замешательстве и сказал им, что нет, ничего не пришло мне в голову. Наблюдатель тоже сказал что и он ничего не получил, после чего он ушёл. Это было странно, как будто они надеялись, что я смогу прочитать их мысли. Это было в третьем классе, а программа TAG начиналась в четвёртом.

Был 1981 год, когда я перешёл в четвёртый класс. В школе появился новый мальчик. Он странно выглядел со своим огромным лбом, и его каждый день привозили на лимузине. Что было весьма необычно для нашего захолустья. Он показался мне заносчивым и на тот момент самым высокомерным человеком, которого я когда-либо встречал в своей жизни. Я не был с ним знаком, но он мне сразу не понравился. Он критиковал учительницу и часто делал замечания о недостатках в её работе. Сначала она пыталась его успокоить, но к концу года он стал её просто изводить. Он был тем учеником, который, казалось, и принёс в нашу школу программу TAG. Она началась, когда он приехал, и была закрыта, когда его семья покинула наш город.

Мне запомнилась его презентация к одному нашему школьному заданию. Нам было предложено написать доклад о том, во что верим мы, и во что не верит никто другой. Этот мальчик рассказал классу, что он реинкарнированный фараон; что у него старая душа, и что он помнит это своё прошлое воплощение. История фараона заключалась в том, что он командовал армией в бою. Когда они встретили вражеское войско, то прежде чем воины вступили в бой, фараон выехал вперёд, выпустил одну стрелу и убил вождя противника. Битва была тут же окончена. Он называл имя того фараона, и, по-видимому, это было исторически задокументированное событие. Хотя я не помню ни деталей, ни имён в этом его рассказе, и мне не удалось их тогда разыскать.

Больше всего меня впечатлило то, как сильно мальчик расстроился из-за того, что учитель заставил его сказать, что он "верит" в то, что он реинкарнировался и был фараоном. И его разочарование от того, что его заставили рассказать историю именно так, а не как произошедшее в действительности. Это событие глубоко врезалось мне в память. Он на самом деле верил в то, что говорил, и не считал правильным подгонять свою повесть под это требование.

Я помню как его звали, его имя и фамилию, но я не считаю, что вправе давать эту информацию публично. Кроме того, мне удалось найти его профиль в Facebook, что добавляет достоверности моей истории. И, как я выяснил, в настоящее время он работает в Голливуде в детской анимации.

Как и в случае с этим моим школьным соучеником, в моей истории есть много людей, имена которых я могу назвать, но не буду этого делать ради этой книги. Моё решение сохранять в тайне личные данные этих людей не связано с их защитой или оправданием, в чём меня обвиняют. Речь идёт о моей личной безопасности, безопасности моей семьи и ограждения этих невинных людей от любых контактов с НИМИ. Большинство людей даже и не подозревают о том, во что могут быть вовлечены их другие аспекты.

Однажды утром я пришёл на урок TAG немного раньше обычного. И увидел там трёх или четырёх девочек, сидящих на скамейке в читальном зале в компании с тем новым мальчиком, они над чем-то смеялись. Когда я подошёл к ним, они сразу замолчали.

Я спросил у их:

— Над чем вы смеётесь?

Одна из девочек ответила:

— Он может сказать о чём ты думаешь, просто представь себе что-нибудь, и он прочитает твои мысли.

Новенький взглянул на них недовольно и сказал:

— Нет, пора заканчивать.

Но девочки настаивали чтобы он продолжал. И они обратились ко мне со словами:

— Давай, сделай это!

Я решил поддержать их, и произнёс:

— Да, позволь мне попробовать!

Итак, девочки попросили меня подумать о чём-нибудь. Я так и сделал, а затем стал ждать, когда новенький раскажет мне о том, что я представил себе в уме. Конечно же, я ничему этому не верил и знал, что не может быть такого, чтобы кто-то мог прочитать мои мысли. Поэтому, будучи ребёнком в таком возрасте, я подумал о самой жестокой вещи, которая только могла прийти мне в голову. А мысль у меня была такой: "Ты самый уродливый ребёнок, которого я когда-либо видел, и ни одна из этих девочек никогда не будет встречаться с тобой, когда ты вырастешь".

Новый мальчик смерил меня взглядом полным отвращения, и не произнёс ни слова.

Я был совершенно уверен в том, что он и понятия не имел, о чём же я там себе подумал, и поэтому я сказал ему:

— Ну же! Скажи им всем, о чём я думаю!

Вместо этого он просто сидел там и молчал. Здесь в зал вошёл учитель, и мы начали наш урок. В то время я этого не осознавал, но с того момента этот новенький не мог меня уже больше терпеть. Иначе говоря, он меня просто возненавидел. Время от времени я пытался поговорить с ним и подружиться, но было совершенно ясно, что этого уже никогда не случится. Он действительно прочитал мои мысли. Он точно знал, о чём я тогда подумал. И это опустошило его. Я не мог прочитать его мысли, но я мог прочитать его лицо. И я сказал ему чистую правду. Он был уродлив. Его тело имело неправильные пропорции.

Однажды утром мы в компании детей, среди которых был и новичок, сидели и говорили о том, чем занимаются наши родители. Новенький взглянул на меня и с презрительным тоном спросил:

— Мой папа иллюминат, а что же такого делает твой отец?

Я понятия не имел, кто такие эти иллюминаты — чем они там у себя занимаются, — и если на то пошло, я даже и по сей день всё ещё этого не знаю. Но я гордился тем, что делал мой отец, и всё время хвастаться тем, какая у него была отличная работа, и как нашей семье с ним повезло. Он был автослесарем в «General Motors».

Если обращаться в прошлое, то мне особенно запомнился именно этот день, потому что тогда новенький спросил о моём отце и произнёс свои слова с такой злостью, что я просто тогда не понял, в чём же, собственно, было дело. Казалось, он так и не смог забыть тот случай, когда прочитал мои мысли о нём. Он продолжал злиться на меня. Можно сказать, что я обидел его, и я делал попытки стать ему другом, но он так и не позволил этому произойти.

Несколько месяцев спустя у нас должна была пройти школьная научная ярмарка, и я случайно услышал, как наша учительница сказала, что отец новенького мальчика был самым образованным человеком, о котором она когда-либо слышала, и что он вызвался быть одним из судьёй на этом мероприятии.

Мы устанавливали наши экспонаты в кофетерии, и когда я проходил мимо новичка, то он быстро повернулся к своему отцу и сказал:

— Вот этот мальчик!

Он указал на меня и добавил:

— Это он разрушил мою уверенность в себе.

Его отец сказал ему несколько фраз, которые показались мне тогда очень странными. Это было что-то вроде:

— Ну что ж, мы можем отдать его нашим друзьям. Мы найдём ему применение у отколовшихся. Там он научится смирению.

Я не понял, о чём говорил его отец, но я расслышал, что новенький тогда ему ответил:

— Я не думаю, что он этого заслуживает.

Его отец сказал ему, что он должен научиться распределять ресурсы, не проявляя эмоций. Для меня это был очень странный разговор. Излишне говорить, что я просто ушёл от них и продолжил свой типичный для девятилетнего паренька беззаботный день.

Вскоре, может быть, через два или три дня после той встречи с новым мальчиком и его отцом, я поужинал — как обычно это делал в любой другой день, — и пошёл спать. И я помню, как проснулся среди ночи — звонил телефон. Это был телефон старого образца со звонком. Никакого автоответчика. Нет определителя номера. В доме был только один телефон, и он находился внизу, на кухне. Он звонил достаточно громко, чтобы разбудить весь дом. Он просто звонил и звонил. Прозвонив так примерно пятнадцать-двадцать раз, он наконец замолчал. Затем, спустя несколько минут, он начал звонить снова. Помню, я подумал тогда про себя: Наверное, это что-то срочное, и мама встанет и поднимет трубку.

Я хотел встать с кровати и поднять трубку сам, но по какой-то причине мне очень хотелось спать. Я помню, как лежал там, то проваливаясь в сон, то снова просыпаясь, потому что телефон звонил очень громко и долго. И была ещё одна очень странная вещь — всякий раз, когда звонил телефон, я чувствовал что меня обволакивает статическое электричество. И раздавались звуки потрескивающего электричества, и казалось, что оно потрескивает и за пределами дома. С неба лился яркий свет, который то вспыхивал, то исчезал на непродолжительное время. Начинал звонить телефон, и свет опять возвращался.

Я начал воспринимать многое такое, что я могу охарактеризовать только как странность. В середине каждого цикла засыпания-пробуждения, повторяющегося снова и снова (я предполагаю, что сон наводился искусственно), что-то заставляло меня чувствовать неестественную усталость. Я очень хотел проснуться, но сонливость брала верх.

По моему мнению, все эти громкие звонки и яркий свет были направлены на то, чтобы убедиться, что все мы находимся всецело под властью какой-то особой технологии, используемой для поддержания сна в доме.

Затем, будто из ниоткуда, в мою комнату влетел голубой шар, издавая всё те же звуки потрескивания статического электричества, пока затем он не вылетел обратно в коридор и не спустился вниз по лестнице. И всё стихло.

Мои родители, находившиеся в соседней спальне рядом с моей, проснулись, и я услышал, что мама плачет.

— О, Боже! — долетели до меня её слова. И как она потом произнесла что-то вроде:

— Вы собираетесь забрать моего ребёнка?

Последовало несколько минут тишины, и всё вроде бы успокоилось. Я подумал, что всё происходящее прекратилось, и поэтому закрыл глаза, чтобы снова заснуть. Но это было не так. Было очень темно, и я снова проснулся. Когда я открыл глаза, то увидел, что кто-то стоит наклонившись надо мной. Мой папа из тех, кто всегда подкрадывается и разыгрывает меня, поэтому сначала я подумал, что это был он:

— Папа, ты надел маску — это не смешно.

Я протянул руку чтобы снять эту маску с его лица, но к своему несказанному ужасу обнаружил, что она была холодной и живой. И здесь я вдруг понял, что это была вовсе не маска. Это был не мой отец. Этот человек — это существо — оно было меньше ростом. Оно было похоже на то, что принято называть "серыми инопланетянинами". Я был готов испытать невероятный шок, поскольку, чем бы это ни являлось, оно каснулось меня, и я тут же мгновенно был парализован. Оно ударило меня в правую сторону шеи, сзади под ухо. И теперь я мог двигать лишь только глазами. Мое тело полностью обмякло.

Краем глаза я увидел, что ко мне движутся ещё три низкие фигуры в капюшонах. Они были похожи на рептилий ростом около четырёх футов. Они вытащили меня из под одеяла, положили на пол возле кровати, а затем всё, что я помню, — это как я слился с шаром света. У меня было ощущение, что я вылетаю через окно своей спальни, но это было больше похоже на дематериализацию, чем на перемещение из одной точки в другую, как мы это обычно понимаем.

Я потерял сознание и очнулся на столе в какой-то комнате. Я не понимал, где нахожусь. Комната была круглой, и казалось, что стены в ней сделаны из камня. Дверной проём также был круглым и открывался в коридор, по которому двигались люди или какие-то существа. Я был обнажён и испытывал чувство неловкости. Я плохо видел что происходит вокруг, поскольку у меня было очень плохое зрение. В то время мне требовались очки с сильными линзами для коррекции зрения. Несмотря на то, что я находился в незнакомом месте, окружённый кем-то похожими на инопланетян, наполовину одурманенный какой-то технологией, вызывающей сонливость, я, тем не менее, был в совершенном восторге. Я был просто счастлив, а всё потому, что теперь я был участником первого контакта. Мне предстояло стать тем парнем, который расскажет всему миру, что нас посещают инопланетяне и что мы не одиноки во Вселенной.

Взглянув на них я вскинул руки, и воскликнул:

— Эхей! Я знал, ребята, что вы настоящие! Мы вас ждали! Для нас это очень важно! Мы хотели знать, одни мы или нет!

От них не последовало никакой реакции, они просто продолжали заниматься своим делом — монтированием какого-то оборудования. Всё выглядело так, будто они подготавливали это помещение к чему-то. Там было двое серых маленьких гуманоидов, один белый гуманоид и один невысокий рептилоид. В тот момент я ещё ничего не знал о внеземных видах, как и вообще о том, что это были за существа, — всё это мне стало известно лишь впоследствии.

Меня начал охватывать страх, и я спросил у них:

— Вы хотите раскромсать меня?

И здесь я понял, как один из них ответил мне телепатически:

— Нет, мы просто собираемся провести над тобой несколько тестов. С тобой всё будет в порядке.

В этот момент серое существо подошло и ткнуло меня в руку каким-то устройством. Оно подошло сзади, так что я не мог видеть что это было такое. Было больно, но не очень. Я уже приобрёл детскую терпимость ко всяким болевым ощущениям, когда мне делали уколы и тому подобные вещи у врача, так что меня это не слишком беспокоило. Меня больше всего волновало сохранение этих возникших у нас отношений первого контакта с инопланетным видом. Поэтому я сказал ему, что всё в порядке.

Меня часто спрашивают, серые — они кто, мужчины или женщины? Знаете ли, на этот вопрос трудно ответить определённо. Я бы отнёс их скорее к мужчинам, чем к женщинам, поскольку у них нет тех черт, которые у нас ассоциируются с женственностью: мягкость голоса, изящность тела, молочные железы — всё это у них отсутствует. Они лишены каких-либо эмоциональных реакций. Они скорее похожи на роботов.

Мне хотелось знать больше о том что происходит, и я попытался задавать разные вопросы. Но получал лишь краткие и тривиальные ответы. Я хотел узнать, откуда они прилетели, сколько им лет, собираются ли они связаться с нашим президентом. Повторюсь, для меня это был первый контакт с инопланетянами. Я намеревался выяснить, будут ли они для нас друзьями или нет.

Двое высоких серых вышли из комнаты. Затем вошло невысокое, похожее на рептилию существо. Оно выглядело так же, как и те, что были в моей спальне в капюшонах из ткани светло-пепельного цвета. Оно было более приветливым, чем те двое других, и было готово ответить на все мои вопросы. К моему удивлению, оно даже смешило меня, обладая хорошим чувством юмора. И оно сообщило мне, что они ждут результатов генетического теста, чтобы убедиться, подхожу ли я под их критерии отбора.

Моё распирало любопытство, и я продолжал задавать воросы:

— И что это за критерии? — спросил я.

Но он ничего мне не ответил. И я, в запале, стал сыпать массой других вопросов:

— Откуда вы? Как долго вы здесь пробудете? Мы находимся на космическом корабле?

Он был очень краток, но сообщил мне, что мы сейчас находимся на подземной базе, что они продубут здесь некоторое время, и что главное послание человечеству заключается в том, что музыка — это труха. Он сказал, что он как и я здесь по работе, и что каждый вечер он возвращается домой на свою планету. Я спросил его, на что похожа их планета, и он ответил, что она намного лучше нашей. Что она красная, имеет более высокую гравитацию, и что их небо обычно бывает красным.

Он сказал, что они являются частью галактического конгломерата и что их так же контролирует другая межгалактическая форма правления. Он сказал, что Земля, возможно, когда-нибудь войдёт в этот конгломерат и что я смогу получить такую же работу, как у него. Он каким-то образом узнал о Брюсе Ли и показал мне свою демонстрацию его движений. Он был его большим фанатом.

Те двое серых наконец вернулись, сообщив мне, что мои результаты были весьма низкими, но всё ещё проходными.

Один из серых увлёк низкорослое рептильное существо в сторону и сказал:

— Есть ещё кое-что…

Существо-рептилия посмотрело на меня и сказало:

— Да, верно, мы должны получить тоё разрешение. Ты хочешь помочь нам?

Я воскликнул без колебаний:

— Конечно же, я хочу помочь вам всем, чем только смогу!

Тогда он сказал мне:

— Хорошо, мы собираемся позаимствовать твоё сознание.

Я спросил, совершенно сбитый с толку:

— Что значит "позаимствовать сознание"?

— Мы собираемся забрать тебя на 20 лет. Нам нужно, чтобы ты помогал нам в работе.

Я быстро ответил:

— Я никак не могу этого сделать. У меня есть семья, я должен вернуться к моей маме, сестре и отцу. Я не могу отсутствовать так долго.

На что он решительно мне заявил:

— Нет, нет, нет. Мы собираемся перенести тебя во времени, и когда ты там всё закончишь, здесь ты будешь отсутствовать всего лишь несколько минут. Завтра утром ты проснёшься и сможешь рассказать им обо всём, что ты у нас делал.

Рептильное существо стало убеждать меня, что волноваться совершенно не о чем, и что я, вероятнее всего, не смогу потом ничего вспомнить. Учитывая, что я искренне считал, что нахожусь в ситуации "первого контакта" и являюсь представителем добрых людей Земли, то я действительно чувствовал, что должен им чем-то помочь — что я буду участником чего-то большого и важного — я согласился.

Затем последовал "стандартная" процедура похищения НЛО: меня уложили на стол и накрыли похожей на резину простынёй, типа латекса. Простыня была тёмной, и я не мог видеть сквозь неё. Стол каким-то образом втянул весь воздух, так что простыня плотно облегла всё моё тело, и затем они взяли небольшой инструмент, похожий на нож, и прорезали отверстие над моим глазом и ртом. Я стал задыхаться, и испытал облегчение когда мне прокололи область над ртом, и я опять смог свободно дышать.

Я взглянул вверх, и заметил золотистую иглу на каком-то подобии механической руки, нависшей над моим правым глазом. Затем игла медленно вошла прямо в слёзный канал глаза. Было чертовски больно, и сразу после этого я начал видеть звёзды — как будто меня ударили в глаз, и всё, что я помню — это звёзды и ощущение того, что меня вынимают из тела. Было такое чувство, будто меня высасывает через эту иглу.

2. Доктор

Проснувшись, я обнаружил себя лежащим на кровати в помещении, похожем на больницу 1950-х годов. Оно выглядело архаичным для нашего времени, и напоминало мне то, я видел в старом кино. Это была небольшая комната, уставленная другими кроватями, такими же, как та, на которой лежал я. В моём ряду было три кровати, и ещё семь или восемь за углом. На этих кроватях лежали другие дети, по виду мои ровестники. Все мы там были мальчиками, за исключением одной девочки.

Высокий худощавый мужчина, с вьющимися рыжими волосами и в очках с толстыми стёклами, деловито проводил мне стандартный медицинский осмотр, сообщив при этом, что он врач. Он проверил мои рефлексы, посветив фонариком в зрачки, померил пульс, и попросил сделать несколько глубоких вдохов. Стандартная процедура.

Затем он спросил у меня:

— Ты помнишь свою маму?

Я ответил, что не помню.

— Ты помнишь своего отца?

Я сказал, что нет.

— У тебя есть братья или сёстры?

Я ответил нет.

— Ты веришь в Бога? — спросил он.

Я сказал, что да, верю.

На что он ответил, кивнув головой:

— Хорошо, мы позаботимся об этом.

Я чувствовал себя ужасно, меня тошнило, и он посоветовал мне просто лечь, поскольку это должно было занять некоторое время. И при этом он бросил мне небрежно, что теперь я клон, и у меня пересозданная память, и поэтому мне нечего помнить.

Проснувшись на следующий день, я почувствовал себя намного лучше. Единственная девочка которая была там, имела светлые волосы, и она показалась мне знакомой, хотя я так и не смог ничего о ней вспомнить. И я не узнал никого из мальчиков.

Доктор провёл нам что-то вроде вводного инструктажа, где снова повторил, что все мы "вновь созданные", и сообщил при этом, что здесь нас подготовят к работе, которую мы должны будем в дальнейшем выполнять. А ещё он довольно решительно заявил, что если мы не сможем выполнять то, что нам будет поручено, то нас всех просто убьют.

— Вы были и созданы для этого, — заявил он. — И даже при том, что временами вы будете чувствовать себя весьма некомфортно, есть много людей до вас, кто успешно прошёл через эту программу, и с вами, в конечном итоге, всё будет в порядке.

Он объяснил нам, что поскольку он доктор, то если мы получим когда-нибудь травму, он сможет нас вылечить и всё поправить. До конца дня мы проходилу череду экзаменов, таких как работа с карточками и тесты на IQ. Это были простые карточки с изображением лун, звёзд и тому подобным. Он просил нас угадать, какая из них будет следующей в стопке, и следил за точностью наших ответов. И мы повторяли это снова и снова.

В группе оказалось трое или четверо студентов, которые были просто самородками, то есть они были крайне экстрасенсорными и сдавали всё с блеском. Я не был таким выдающимся, как другие, но всё же, успешно прошёл некоторые тесты. Я выдал результат в диапазоне 30-40%, и было ясно, что доктор разочарован мною.

В следующий день всё было иначе.

Нас подняли и вывели из маленького, похожего на больницу здания, и стало ясно, что мы в действительности находимся в аэропорту. Где-то рядом была действующая взлётно-посадочная полоса. Мы могли слышать самолёты, но не видели их. Нам сказали, что мы не можем проходить около окон, потому что вокруг нас происходят разные секретные действия. Теперь же оглядываясь назад, я понимаю, что именно мы и являлись тем секретным, чего пассажиры самолётов не должны были видеть.

На улице было жарко. Воздух был сухим. Здесь было неимоверное количество огромных складов, а пешеходные дорожки, по которым мы шли, были аккуратно вымощены.

Нас провели через небольшую автостоянку в одно из этих больших складских зданий. Внутри располагались ряды одиночных металлических клеток. Каждому из нас назначили свою определённую клетку, а затем три или четыре оператора помогли нам забраться внутрь. Клетки были маленькими, может быть, три на пять футов, и не достаточно высокие, чтобы в них можно было стоять. И поэтому мне пришлось проползти внутрь, а затем сесть. Эти клетки были установлены одна на другую, и имели деревянные днища, как будто для того, чтобы их можно было поднимать вилочным погрузчиком. Снаружи клетка выглядела как стальная с металлической решёткой. Внутри была решётка поменьше, которая больше походила на куринный насест с отверстиями, на котором мы и должны были сидеть. В этих клетках не было абсолютно ничего, и все мы были раздеты до нижнего белья.

Как только мы все были заперты в наших клетках, операторы объяснили нам, что нас будут контролировать по времени, для того чтобы определить, как долго мы можем находиться внутри. Мы не будем убиты, сообщили они, но есть один момент — мы должны будем выдержать удары электрического тока. Затем они включили электричество.

Пол, стены и потолок клетки были под напряжением. Это был один непрерывный удар тока, я не знаю сколько это продолжалось, но в течении весьма длительного времени. Нескончаемый поток электричества. Мне приходилось в своей жизни прикасаться к проволоке под напряжением в загоне для скота, но это было ничто по сравнению с тем, что они делали. Этого было достаточно, чтобы нас всех там трясло. Я пытался просунуть свои пальцы сквозь внутренние прутья, чтобы ухватиться за внешнюю решётку. Я хотел оторваться от пола, чтобы не подвергаться ударам тока. Через нас проходило такое напряжение, что никто не мог говорить.

В конце концов, я просто сдался. Я был третьим или четвёртым, кто упал. Я рухнул на пол, принимая всем телом удары тока. Помню, что тогда мне было уже всё равно, я был готов умереть. В такой момент что-то внутри тебя ломается. Это не просто капитуляция ударам тока, это полный отказ от собственной воли. Я оцепенел, и уже почти не чувствовал боли. Но я расслышал, как ператоры там что-то кричали вроде: "девятый лёг", а затем: "седьмой лёг". И они отключили электричество лишь тогда, когда рухнул последний из нас.

Когда всё наконец прекратилось, я испытывал чувство благодарности, хотя и находился в оцепенении. Я не знал, кто, когда и в каком порядке падал на пол, и совершенно не понимал, зачем они проводили этот тест. Но могу сказать, что в тот момент, когда я сдался и просто смирился со своей судьбой, это стало концом моего детства. Я был всё таким же маленьким мальчиком, но что-то во мне окончательно изменилось. Мой взгляд на жизнь стал другим. Внезапно я осознал, что могу в любой момент умереть.

Прошла, казалось, целая вечность, когда нас всех, наконец-то, вернули назад в нашу комнату, провели несколько тестов и уложили в постель. Доктор заводил каждого из нас по очереди в свой кабинет, спрашивая у каждого, что тот думает об этом испытании. Это было то, что он делал почти каждый день. В данном же случае его интересовало прежде всего то, как я теперь себя ощущаю. Но я помню лишь то, как сказал ему, что был счастлив от того, что не умер.

Когда мы проснулись на следующий день, то доктор сообщил, что нам больше не придётся проходить через это испытание током.

— Вместо этого, у каждого вас будет своё отдельное кресло и индивидуальные шлемы, — сказал он, усаживая нас на пол в середине комнаты.

Сейчас мы находились в средней части здания, состоящего из трёх разборных блоков. В одном мы спали, другой, похоже, был офисом доктора, и тем самым помещением с креслами, о котором он говорил, а третий блок был госпитальным. Там было хирургическое оборудование и медсестра, но мы редко туда ходили. И нам больше уже никогда не пришлось возвращаться в тот электрошоковый ангар.

Кресла были подвешены к потолку на цепях, что делало их похожими на карнавальные качели. Шлемы были самых разных цветов, по типу старых мотоциклетных шлемов 70-х годов, с полосой посередине. Все хотели получить синий, кроме девчёнки — она взяла себе жёлтый. В итоге, мне тоже достался жёлтый.

Кресла были подвешены так, что наши ноги не касались пола, когда мы в них сидели. На высоте около фута. Мы забирались в кресла самостоятельно, но наши ноги не могли достать до пола. Доктор мог нас зафиксировать в них, и мы оказывались привязанными, с надетыми на головы шлемами, а затем он подключал к ним провода, свисающие сверху.

Иногда доктор делал нам уколы, а в других случаях наши глаза принудительно открывали с помощью какого-то устройства, и нам вводили глазные капли. Там был определённый зажим, который придерживал веки так, что нельзя было закрыть глаза. Через некоторое время — что-то около двух недель — зажимы нам были уже не нужны, так как мы научились держать глаза открыми и сохранять внимание.

Перед нами был установлен стандартный катушечный проектор, и нам показывали что-то вроде фильмов. Их сюжет составляли фрагменты мультфильмов, которые перемежались сценами войн и увечий животных, содержащие в себе подсознательные сообщения, — поток слов, мелькающий так быстро, что их невозможно прочитать. Когда же фильм заканчивался, то его просто перематывали и запускали нам снова. Каждый день показывали новый фильм, который доктор прокручивал нам в протяжении половины дня. Единственное, что было общего у этих фильмов — все они начинались с вращающегося круга чёрно-белой спирали. На протяжении всего просмотра через шлем подавался лёгкий электрический разряд. Хоть он немного и раздражал, но не доставлял большого неудобства. Это было ничто, по сравнению с клетками. Показ фильма прекращался лишь на время перерыва, чтобы мы могли поесть и сходить в туалет. Но сразу после этого запускался другой фильм, который прокручивали нам уже до конца дня.

Я считаю, что у детей есть врождённая склонность всецело доверять любому взрослому, который заботится о них и учит делать правильные вещи. Если говорить об этом враче, то он не был таким уж плохим. Он был педантом, что являлось причиной его амбициозности. И он говорил нам всё напрямую. Он часто хвастался перед нами своими открытиями в области лазерных технологий, за что и имел признание в своей отрасли. Теперь же он хотел заняться вопросами дальновидения.

Мы были уверены, что находимся в хороших руках, хотя, в действительности, у нас просто не было выбора. Он был для нас и врачом, и учителем, и опекуном. Независимо от того, приходилось ли ему причинять нам боль, бить током или накачивать наркотиками, он относился ко всему этому, как к части процесса, как будто это было абсолютно нормальным явлением. Я полагаю, что именно это его спокойное поведение и заставило нас верить, что мы находимся в хороших руках.

Я помню, как он жаловался, что у этой программы был мизерный бюджет, что очень его сокрушало.

Однажды утром доктор заявил, что он будет весь день занят, и поэтому нам придётся смотреть фильмы без перерыва на обед. По его словам, ему необходимо присутствовать на какой-то важной встрече. Я понятия не имел, что всё это значило, и поэтому мы просто сидели и смотрели бесконечно один и тот же фильм. Дойдя до конца, он перематывался и начинался снова. И именно в этот день удары тока в шлеме были гораздо сильнее. Перед тем как уйти, доктор также увеличил и громкость стереосистемы. И, как он и говорил, — перерыва в тот день не было, и поэтому к концу дня нам всем отчаянно хотелось в туалет.

Через какое-то время я услышал звук льющихся на пол струй мочи от некоторых детей вокруг меня. Я испытывал ужасную боль и не мог уже сдерживаться, поэтому я тоже облегчился и вернулся к просмотру фильмов.

Когда позже тем вечером доктор, наконец, вернулся, он выключил кинопроектор и начал кричать на нас за то, что мы описались. Во всяком случае, он казался взбешённым, когда вошёл в дверь. Он отвязал нас от кресел, а затем приказал вылизать всю мочу. Я оглянулся и увидел, что один мальчик начал пить мочу на полу под своим креслом.

Я просто стоял там, не в силах пошевелиться — я был в ужасе от того, что у меня будут неприятности. И я не мог пить собственную мочу, даже если бы и попытался: меня так трясло от невыносимой боли, что мне трудно было даже пошевелиться. Голова просто раскалывалась, и я чувствовал себя так, словно она побывала в микроволновой печке. Затем доктор подошёл и накричал на меня, чтобы я выпил всё это, но я не реагировал. Потерпев поражение, он в конце концов приказал всем выстроиться в затылок, и повёл нас обратно в спалный отсек. В тот день опрос уже не проводился. И обычно, когда мы ложились спать, там всегда была няня, которая помогла нам переодеться. Но в этот вечер её с нами не было.

Эти просмотры фильмов продолжались изо дня в день, но потом произошло нечто иное. В этот день нас как обычно пристегнули к нашим креслам, и я услышал, как врач что-то делает с девочкой рядом со мной. Моя голова была зафиксирована в шлеме так, что я мог смотреть только вперёд. Глаза были открыты, и меня постепенно захватывало действие наркотиков, которые мне только что ввели. Кресла, в которых мы сидели, удерживались цепями, прикреплёнными к потолку, и у этой девочки они быстро дёргались со скрипом, заглушая её мучительный всхлипы. Доктор насиловал её. Я тогда даже не знал, что это такое, но чувствовал, что это очень плохо. Девочка билась в истерике, она была не старше меня, а мне тогда было всего десять.

Когда доктор закончил с ней, он вернулся в свой кабинет очень довольный собой, и говоря при этом:

— Что ж, я не против этой части работы.

А девочка так и осталась там, истерически рыдая, пристёгнутая в своём кресле. Через несколько минут он снова вышёл, и попытался её утешить:

— Ты сейчас в коконе, а скоро будешь прекрасной бабочкой-монархом.

Но это ей никак не помогло, и она продолжала безудержно плакать. Потеряв терпение, доктор разозлился и, кажется, ударил её:

— Заткнись! — крикнул он ей. — Хватит реветь!

Ничего не добившиь, он ринулся в свой офис, а затем выбежал из него и накачал девочку наркотиками, после чего она просто потеряла сознание. И потом до конца дня мы просто смотрели фильмы, как обычно.

В один из таких повторяющихся дней во время просмотра фильма нас отделяли по одному и отводили в кабинет доктора, где он что-то такое делал с каждым, а затем усаживал его обратно в своё кресло. Я не мог видеть, что происходило с другими детьми, но я слышал, как они кричали в кабинете от боли. Когда же подошла моя очередь, то доктор, заведя меня в свой кабинет, сказал:

— То, что я собираюсь сделать, является необходимой частью процесса, и это должно произойти. Не беспокойся о своей руке — я врач! Я залечу её без всяких проблем.

Затем он достал старинное устройство, сделанное из дерева, надел его мне на руку и закрепил. В устройстве были большие винты, и оно больше подходило для столярной мастерской, а не для кабинета врача.

И тут я спросил его:

— Что вы собираетесь со мной делать?

Он ответил:

— У должен вывихнуть тебе руку или, возможно даже, сломанать. Но не волнуйся, я тебе её потом восстановлю. Всё будет в порядке. Уверяю тебя, это очень важный шаг в завершении программы, в которой ты участвуешь.

И он начал закручивать эти страшные винты, пока моя рука не была вывихнута в плече. Мало того, он оставил всё так, не вставляя сустав на место. Мне было очень больно, а он просто наложил на руку повязку и отправил меня снова смотреть фильм. Только в конце дня он вправил мне руку. Я плакал, и большинство детей тоже. Я думаю, что в течение дня рука как-то сама вставала на место, потому что боль уменьшалась. Однако, у некоторых детей руки были полностью сломаны, и они проплакали до конца дня. На следующий день у одних детей на руках были гипсы, а руки других были подвязаны.

Подобные вещи происходили постоянно. Каждый день к нам применяли всё новые методы нанесения травм. Я подозреваю, что в разные дни нам давали разные препараты, потому что они всегда давали другой эффект. И, видимо, была какая-то очерёдность в их применении. Оглядываясь назад, я могу предположить, что это был ЛСД или что-то похожее. Я однажды как-то попробовал ЛСД, что даёт мне некоторую возможность сравнения, что он использовал подобные ему наркотики.

Ну что можно сказать об этом периоде моего существования. В основном я чувствовал себя измученным зомби, и воспоминания об этом времени довольно путанны и туманны. Был период когнитивной депривации, когда нас подолгу держали без сна и отдыха, и доходило до того, что когда врач делал мне какие-то болезненные вещи, то это уже не имело большого значения — настолько я был оцепеневший от всего этого.

Лишение сна производилась посредством будильника, который срабатывал ночью. Раздавался громкий звук и загорался яркий мигающий свет, и тогда мы должны были проснуться и встать возле кровати. Крупный мужчина, по виду солдат, заходил в комнату и бил нас ладонью по лицу. Затем нам приказывали ложиться спать. Это повторялось снова и снова с интервалами в двадцать минут, на протяжении всей ночи. В конце концов избиение переходило в удары электрошокером.

Спустя долгое время, возможно, несколько недель, нам наконец разрешили нормально поспать. После хронического недосыпания вы теряете способность отслеживать течение времени, поэтому трудно сказать, как долго это продолжалось.

А один раз нас завели в третий блок, похожий видом на медицинский. Там на койках были оборудованы кислородные камеры. Мы легли каждый на своё место, а к голове и пальцам нам подключили аппаратуру ЭЭГ. Нам велели расслабиться. Я услышал звук похожий на работу аппарата для поддержания дыхания. Хотя на самом деле он заменял кислород в камерах инертный газом. Мы начинали задыхаться.

Когда же мы теряли сознание, раздавался звон колокольчика. Он звучал точно так же, как тот, что нажимают для вызова обслуживания. С этим звонком в камеру снова начинал поступать кислород. Я приходил в сознание и мог дышать в течение минуты, затем цикл повторялся. Мы были пристёгнуты кожаными ремнями и не могли двигаться. Я даже не пытался сопротивляться. Никто не пытался. Не было ни криков, ни борьбы. Мы все смирились с таким ходом вещей, с самим этим процессом. Когда это началось, я не боялся умереть. А в конце я уже жаждал смерти. Я чувствовал другую сторону, я ощущал покой. Когда же ко мне возвращалось сознание, я страдал и мучался. Каждый раз, когда я переходил на другую сторону, мне хотелось там остаться.

После нескольких часов этого цикла кислородного голодания время пребывания рядом со смертью становилось всё больше и больше. Сначала это была всего лишь секунда или две, а к концу я приближался к смерти всё ближе и ближе. Мне помнится, что когда цикл смерти стал длиннее, я стал думать тогда как взрослый человек. И я заговорил вслух, я произнёс, как мне показалось, взрослым голосом изнутри:

— Эй, дайте этому ребёнку умереть.

Это было похоже на меня, на мой голос, но как у бесстрашного взрослого. Этот голос изнутри трудно описать. Я был как бы вне сознания. И был ли, вообще, это я.

Здесь ко мне подошла медсестра и сказала:

— Эй, этот заговорил.

После чего этот процесс для меня закончился.

На следующий день доктор вызвал меня в свой кабинет, чтобы сообщить:

— Поздравляю, вы все успешно прошли программу*, — сказал он.

Он ссылался на эту программу по букве греческого алфавита, сообщив, что каждая программа обозначается либо Альфа, либо Бета, Тета, и так далее.*

— А я думал, что у этой группы нет того, что нужно, — заявил он. — Я полагал, что вы все станете сексуальными монарх-рабами.

Но наша группа прошла, и нас будут готовить для выполнения гораздо более важных задач. По всей видимости, мы прошли отбор в "класс ТЕТА", что означало, что мы направлялись в службу экстрасенсов. С этого момента мне разрешили спать, и это был конец фильмам и истязаньям.

В течение следующих нескольких дней нам давали задания, которые были похожи на начальные упражнения с карточками. Но это всё ещё получались у меня очень плохо. Я хотел делать хорошо, я стремился отличиться, но просто это было не моё.

3. Луна

Несколько дней спустя доктор поднял нас всех среди ночи и припроводил на взлётно-посадочную полосу, которая находилась в нескольких минутах ходьбы от нашего блока. Мы поднялись по лестнице к тому, что имело вид большого самолёта. Нас было всего десять или двенадцать детей, а на борт самолёта, как оказалось, садились сотни. Было странно видеть других людей, как в первый день школы. Мы были напуганы. Но, увидев всю эту массу народа, у меня возникла твёрдая уверенность, что со мной уже ничего плохого не случится, поскольку все они добровольно направлялись в то же место, что и мы. Они казались мне профессионалами, которые едут на работу.

Это был не совсем самолёт. У него не было никакой аэродинамической обтекаемости. Это был треугольник с вертикальными прорезями по бокам, похожими на жабры акулы. Мы смотрели на его прибытие, и все радостно закричали, когда он приземлился. Он опустился вертикально вниз прямо с неба. Он сделал это бесшумно, и без каких-либо потоков воздуха. Он приземлился точно у той лестницы, которую выкатили к нему на колёсах.

Мы подождали в очереди вместе со остальными, а затем поднялись по лестнице. Доктор с нами не пошёл, а вместо этого передал нас сопровождающим на взлётно-посадочной полосе. Их там было двое или трое, и среди них одна женщина. Они были одеты в офисные костюмы старомодного вида. Представьте себе команду, униформа которой имела бы накладные карманы с клапанами.

Когда мы вошли внутрь салона, я обратил внимание на то, какие там были широкие проходы между рядами. В каждом ряду было примерно по двадцать мест. В остальном обстановка была такой же, как и в самолёте, с подвесными багажными отсеками над головой и всем таким прочим. На спинке кресла передо мной была вышита надпись «Douglas». Там были маленькие откидные лотки и стандартные пакеты для рвоты.

Нас проводили к нашим местам и пристегнули ремнями. И корабль абсолютно бесшумно взлетел. Это была короткая поездка, она заняла не больше часа. Самой удивительной особенностью полёта было то, что стены самолёта могли быть прозрачными. Пилот активировал технологию, которая позволяла стенам самолёта становиться прозрачными. Это происходило быстро, буквально в один миг. Я слышал, как люди сидя в самолёте, рассказывали о том, что они видели там за его стенами.

Но я остался на своем месте и не смотрел. Мне было плохо. Но не от полёта, а от всего того, что я здесь пережил. И единственное, чего я тогда хотел, так это просто лечь и не обращать ни на что внимания.

Пилот сообщил по внутренней связи:

— По правой стороне от вас Лунная база.

У него был стереотипный голoc американского пилота. Луна! В этом было что-то одновременно волнующее и вполне обыденное. К тому же, мне только что вынесли мозг. Я был тогда не в себе и, конечно же, не мог при этом нормально думать.

Прошло ещё десять или пятнадцать минут полёта, когда пилот снова передал по внутренней связи:

— С вашей левой стороны находится ещё одна лунная база, и база, на которую мы собираемся сесть.

Он сказал названия этих баз, но, честно говоря, я их не запомнил.

Я сидел с левой стороны, и когда стена самолёта вновь стала прозрачной, я увидел, как в поле зрения появилось здание треугольной формы. Это было похоже на те серые фотографии поверхности Луны. Здание было освещено, и мы летели вниз, прямо к нему. Я не видел неба, а только лишь серый пейзаж Луны.

Я слышал, как кто-то говоривавшие неподалёку от меня произнёс:

— Это похоже на Пентагон, только трапециевидной формы.

Пилот объяснил, что при его строительстве были использованы оригинальные чертежи Пентагона, так как он был разработан с защитой от бомбардировок, и его можно было легко реорганизовать в здание, располагаемое в вакууме. Это сэкономило много времени на проектирование и кучу денег, а строительство было завершено гораздо быстрее.

И вот, наконец, мы сели. Мы выходили как из обычного пассажирского самолёта, но только телепорт здесь был герметичным. Мы шли довольно долго по переходу, и через некоторое время вышли в переполненный зал. Он был похож на обычный зал ожидания в аэропорту. Люди вокруг были в штатском, кроме нескольких человек в военной форме. Из того, что я знаю об американской военной форме, я бы описал её как наиболее похожую на форму ВВС.

Меня отвели в маленькую комнату, где на полу были подушка и одеяло. Всех детей расселили по отдельным комнатам, которые были примерно четыре на шесть футов. И они имели двойные двери, внешняя была похожа на металлические ворота, а за ней стояла уже обычная дверь. Когда внешняя дверь была закрыта, то в комнату не проникали никакие звуки. В комнате было очень холодно — малокомфортно, — но я спал там без задних ног. По прошествии многих лет, и после моего пребывания там, я всегда мог легко засыпать. Я жил, чувствуя себя полностью истощённым. Сейчас же, когда я обращаюсь взглядом в прошлое, то мне вспоминается, по иронии судьбы, что в свои молодые годы я всегда мечтал о такой вот маленькой комнатке.

Однажды, когда мне было десять лет, я лёг спать в своём доме в Мичигане и проснулся в этой комнате. Как будто два события происходили одновременно. Когда я оказался там, мне было больно и неприятно. Я огляделся вокруг и почувствовал замешательство от того, что могу физически сдвинуть своё одеяло, поскольку я считал это сном. Затем мне привиделось, как я в астрале пролетаю сквозь крышу дома и возвращюсь обратно в тело. Когда же я окончательно проснулся, то это снова была моя мичиганская жизнь.

Мои воспоминания о пребывании на этой секретной лунной базе довольно туманны, потому что большую часть времени я был под действием седативных препаратов. Однако, я помню те бесконечные коридоры, по которым меня на каталке возил типичный серый инопланетянин — от одной операции к другой. Время от времени он останавливался и общался с какими-то людьми в униформе — и это всё. Расплывчатое время.

У меня сохранились лишь отрывочные воспоминания об операциях, которые мне делали на шее и за ушами. Операции проводили серые, и во время них они вели между собой телепатические разговоры. Они не говорили ни о чём серьёзном, просто вели беседы о своей повседневной жизни — о том, что опаздывают и не укладываются в график, вот о таких простых вещах. Они говорили о том времени, когда смогут вернуться домой, как будто они работали на смене.

Заключительная процедура представляла собой иглу золотого цвета с огромным отверстием, которую роботизированная рука придвинула к центру моего лба. Помню, я пришёл в ужас от той мысли, что эта штука будет сверлить мне голову. Но вместо этого она просто вибрировала на небольшом расстоянии от моей головы, и это было вовсе не больно, и даже расслабляло. Я был в восторге от того, что боль от этой иглы не терзает меня. Забавно, что после нескончаемой череды мучений меня вдруг посетило чувство радости и счастья.

Мне сказали, что мы возвращаемся на Землю, что всё закончено. По моим ощущениям, я пробыл там всего несколько дней. Они сделали с нами что-то такое, что позволило им легко ввести нас в диссоциативное состояние. Я помню, что когда это началось, моё сознание как бы отходило на задний план, и я чувствовал себя больным. Я просто шёл туда, куда меня направляли, а потом вдруг приходил в сознание, не помня о том, как я из точки "А" оказался в точке "Б". Так было на протяжении всей поездки обратно на Землю. Я ничего не помню об этом путешествии. Очнулся я в своей койке в Иниокерне. Мне казалось, что всё это был сон.

На следующее утро после возвращения доктор, как обычно, собрал нас всех вместе и объяснил, что каждый из нас будет направлен на выполнение своих заданий. Он был недоволен тем, что после тех операций сделанных нам на лунной базе, ему не разрешили проверить изменения в наших способностях. Ему был дан приказ отправлять нас немедленно.

Утром мы занялись своими ежедневными делами. Встали, приняли душ, почистили зубы, съели упакованный завтрак, который медсестра принесла для нас в кулере. Но в этот раз всё было намного лучше. Я выспался, и всё происходящее сегодня было похоже на то, будто нас наконец освобождают. Подошёл автобус, похожий на старый жёлтый школьный автобус, но тёмно-зелёного цвета, и мы все в него сели. На этот раз с нами ехал доктор, который сказал, что мы направляемся в Чайна-Лейк (China Lake).

Все дети были в приподнятом настроении, задавали всевозможные вопросы о том, где мы находимся, и очень радовались, когда мы видели самолёты или летательные аппараты стоящие на постаментах у перекрёстков. Похоже, это был городок военно-воздушных сил. Я помню, как был огорчён, когда все встали и прильнули к окнам, разглядывая какой-то там реактивный самолёт, потому что они загородили мне обзор, и я не мог ничего видеть. У меня не было мотивации для попытки его разглядеть, да и вообще покидать своё место. А когда мы подъехали к зданию, которое было нашим пунктом назначения, на стоянке на постаменте стоял пропеллерный самолёт, и я хорошо рассмотрел его, так что я не чувствовал себя обделённым.

Здание выглядело современно, с большим стеклянным фасадом и большими стеклянными дверями, через которые мы вошли внутрь. Здесь было весьма многолюдно, и нас поспешно сразу повели к лифту. Всё это время с доктором разговаривал какой-то военный. Двое мужчин в униформе подбежали к лифту и придержали двери, намереваясь в него сесть. Доктор попытался убедить их, что лифт переполнен и им нужно дождаться следующего. Но они умоляли поехать с нами, потому что опаздывают, а им нужно всего лишь на два этажа вниз. Тогда военный разрешил им проехать с нами, произнеся при этом небольшую речь об опозданиях и о том, что они должны помнить о том, что находятся не на какой-то захолустной базе. Они же просто стояли, глядя прямо перед собой, не желая, видимо, вдаваться в дискуссии. Военный взглянул на доктора, стоявшего позади них, и жестом попросил его не говорить ни слова. Когда же эти двое вышли и дверь за ними закрылась, он достал ключ и вставил его в прорезь на панели, где выбрал нужный нам этаж, нажав на две кнопки. И я почувствовал, что скорость лифта значительно возрасла.

Доктор спросил:

— Как далеко спускается этот лифт?

Военный назвал расстояние примерно в пять тысяч футов и добавил, и что мы можем спускаться быстрее, потому что на протяжении всего пути у нас не будет остановок — там просто нет этажей.

Когда двери лифта открылись, мы вышли в помещение, похожее на вокзал. Там были десятки людей, одни стояли в ожидании лифта, а другие шли по проходам от одной стороны к другой. Очевидно, это было большое помещение. Доктор остановился прямо у лифта, расписался в планшете, а потом просто ушёл. Не попрощавшись с детьми, не пожелав им удачи, он просто повернулся и ушёл.

Военный же, обращаясь к нам, сказал:

— Идите с этим человеком и делайте, что он говорит, — и молодой человек в форме, встречающий нас возле лифта, показал нам жестом следовать за ним.

Его униформа состояла из голубой рубашки с галстуком, без пиджака. Мы спустились вниз по ступеням бетонного пролёта и встали в очередь на следующий поезд. Стоя там, я слушал разговоры людей. Один из них был здесь впервые и задавал вопросы о том, какова скорость этого поезда и случались ли здесь какие-либо чрезвычайные происшествия. Я понял, что это не обычный поезд, и с нетерпением ждал поездки. Когда мы зашли на борт, человек, который ехал в первый раз, посмотрел на нас и сказал, что нам всем очень повезло, что мы можем испытать такое.

В салоне были высокие кресла голубого цвета. Когда мы сели, нам сказали пристегнуться ремнями безопасности, которые накидываясь на плечи шли к центру сиденья. Там была эмблема с надписью "Super Sub Trac". Ко мне подошёл наш сопровождающий, и проверив правильно ли я пристегнулся, выдал мне листок бумаги, на котором было написано моё место назначения. Он подчеркнул, что что бы я ни делал, я не должен потерять эту бумагу. Это был мой билет на выход из поезда. Он сказал мне, что есть остановка в Сан-Франциско, а после неё будет уже моя остановка в Монтане. И что я должен буду показать эти свои документы, если кто-то вдруг попросит меня выйти из поезда в Сан-Франциско.

Всего пара часов пути. Около часа езды до Калифорнии, полчаса ожидания там, а потом ещё час до Монтаны. Но для меня это казалось долгим путешествием. Если взглянуть на это сейчас, то поезд должен был двигаться со скоростью более пятисот миль в час. Но я тогда не обращал внимания на время. Я был счастлив получить возможность хоть немного вздремнуть. Сон по-прежнему был для меня всем.

На остановке в Монтане я сошёл один. Станция была крошечной по сравнению с той, на которой мы садились. Просто небольшая платформа, слабо освещённая, с кабиной лифта в маленькой постройке. В лифте меня сопровождали двое мужчин, и вывели меня из здания, похожего на склад с входными воротам. Эта постройка совершенно не была похожа на военный объект. Больше всего это напоминало собой промышленную ферму. Снаружи ворот стояла шикарная светло-синяя машина, подобную которой я никогда не видел. Из которой им на встречу вышла миниатюрная женщина, чтобы подписать какие-то бумаги. Затем мы, сев в машину, уехали. Она закурила сигарету, дала мне выпить сок и сказала принять какие-то таблетки. Я сделал всё, что мне сказали, и сразу уснул.

В дороге я проснулся, чувствуя боль в животе. Я спросил её, куда мы направляемся и кто она такая, но она мне ничего не ответила. В другой раз, когда я снова спросил её об этом, она велела мне заткнуться, или я пожалею. Что она поговорит со мной, когда посчитает это нужным, а до той поры я должен сидеть тихо. Я пытался так и делать, но мне очень было нужно в туалет, и в конце концов я нарушил молчание, чтобы попросить её сделать остановку. Она не сделала мне ничего плохого и остановила машину. Я спросил, могу ли я воспользоваться туалетом, на что она ответила, что я должен сидеть тихо, пока она будет звонить по таксофону. Затем, спустя некоторое время, мне всё же разрешили воспользоваться туалетом на заправочной станции. Мы поселились на ночь в мотеле, где меня уложили спать на полу. Всё время она вела себя очень нервно, как будто я пытался убежать или сделать что-то в этом роде. Но у меня и в мыслях не было ничего подобного. Я прекрасно знал, что она была моим талоном на питание, а я был голоден.

Она отклонилась от намеченного маршрута, потому что ей хотела взглянуть на гору Рейнир (Mount Rainier) с той стороны, откуда мы ехали. Она объяснила мне, что видит её из своего дома, и ей всегда было интересно узнать, как выглядит другая сторона. И она хотела посмотреть на неё поближе. Похоже, что за время нашей поездки она решила немного открыться мне, поняв, что я намерян с ней сотрудничать.

4. Ферма

В конце концов мы приехали домой. Мы сели на паром, чтобы добраться до маленького острова. Чем ближе мы подъезжали к её дому, тем заметнее портилось у её настроение. Подъехав к воротам, она ввела код, и они открылись. Мы немного там прокатились, пока не подъехали к дому приличных размеров. Он больше походил на дом шестидесятых годов, чем на ферму, хотя на воротах и было написано "Ферма".

Её отношение ко мне резко переменилось, и она повела меня вокруг дома к прачечной, где заперла в собачьей будке. А потом стала задавать вопросы:

— Как ты себя чувствуешь? Ты не болен? Тебе нужно в туалет?

Она ушла, и через некоторое время вернулась с бутербродом для меня. А затем оставила одного до конца дня. Это была буквально собачья конура из проволочной сетки. Небольшую подушку, которая имелась там, я положил прямо на собачью миску.

Это стало моим новым распорядком дня. Она приходила поздним утром, выпускала меня из клетки в туалет, который находился рядом с прачечной, делала бутерброд, и снова оставляла одного. Больше я никого в доме не видел, и не слышал — ни посетителей, ни домработниц.

— Эта клетка не очень прочная, — осмелился сказать я ей однажды. — И, если я захочу, то сломаю её.

Она повернулась и взглянула на меня с неприязнью:

— Ты находишься на острове, окружённом ледяной водой, — ответила она, — и если тебя поймают, ты будешь серьёзно наказан. Тебя подвергнут пытке электрошоком, если не будешь делаешь то, что я говорю. У меня наверху есть шокер! Мне пойти и взять его?

С этого момента я прикусил язык. И вообще, у меня не было ни малейшего желания бунтовать после всего, через что я прошёл. Я подумал, что если эти люди приложили столько усилий, чтобы сделать мне все эти операции, отправляя на Луну и обратно, то, видимо, я представляю для них какую-то ценность.

Через несколько дней она пришла во время обеда с обычным бутербродом:

— Я собираюсь преподать тебе урок, — сказала она, протягивая мне сэндвич. — Такие люди как ты не знают, что бывает, когда они делают плохие вещи. Сегодня я отправляюсь в поездку и, возможно, пробуду там дольше, чем запланировала.

После чего она ушла, оставив меня одного. И, согласно её предсказанию, на следующий день она не пришла. День уже подходил к концу, и мне отчаянно захотелось в туалет.

— Эй! — закричал я. — Здесь есть кто-нибудь? Мне нужно в туалет! Помогите мне!

Я понял, что я действительно остался один. Здесь мне в голову пришла мысль сбежать, но у меня было так мало информации о том, где я нахожусь и с кем, что я быстро отказался от этой идеи. И в тот момент, чёрт возьми, я даже не знал, кто я такой, не говоря уже о том, кем являются все остальные.

Но отчаяние заставляет человека совершать отчаянные поступки, и моя импульсивность взяла надо мной верх. Я попытался сломать клетку. Я пинал и пинал её изо всех сил, но это было бесполезно — я был слишком истощён от долгого отсутствия еды и сна. Энергия покинула меня. Я оставил эти тщетные попытки, и, поддавшись своим телесным позывам, помочился через клетку прямо на пол. У меня было такое чувство, будто я сейчас умру от голода.

На следующее утро я услышал звук подъезжающей машины, и кровь моя похолодела. Я с ужасом думал о том, что со мной будет, когда она увидит лужу рядом с клеткой. Раздались шаги, она наконец пришла и увидела эту лужу мочи. Но к моему огромному удивлению она не рассердилась! Я не мог в это поверить. Видимо, она ожидала худшего.

— Я хочу есть! — воскликнул я, взглянув на неё. — Почему вы не оставили мне достаточно еды?

— А почему ты сразу съел весь сэндвич, который я тебе дала, — молвила она в ответ. — Ты должен был оставить немного на случай, если что-то случится!

Теперь ты усвоил мой урок, я полагаю. Наконец она меня покормила, убрала мои безобразия и пошла наверх, откуда до меня доносились разговоры других людей. На протяжении часа там была какая-то возня, и мне даже слышались речи детей. Я обрадовался, и подумал про себя: "Быть может, я смогу с ними познакомиться".

Позже тем вечером ко мне зашла женщина — ей было где-то за двадцать — и поздоровалась со мной. Я буду называть её Нелли. И она была самым вежливым человеком из всех, кого я встречал за всё время моего похищения. Она из тех женщин, которые заканчивают свои фразы словами типа: "Хорошо, милый".

— Я медсестра, — тепло сказала мне Нелли, — о тебе позаботятся‚ тебе нечего бояться.

Затем она ушла, оставив меня одного. Но её появление успокоило меня, теперь я знал, что обо мне будут заботиться.

Спустя некоторое время зашла пожилая женщина и вывела меня из клетки:

— Тебе нужно в душ, — сказала она и выдала мне пижамный комплект.

Я принял душ и привёл себя в порядок, впервые за всё это время. Затем эта женщина проводила меня наверх, где я с удивлением увидел двух других детей моего возраста. Одним из них был мальчик, которого я никогда раньше не видел, и, судя по его виду, он был так же психически сломлен, как и я. Другой была та светловолосая девочка из нашей группы в Йокерне (Inyokern), где нас обрабатывали по программе ментального программирования. Она тоже выглядела не намного лучше, чем этот мальчик. Они были одеты в такие же пижамы, что и я.

Затем нас отвели в нижнюю часть дома. Это было помещение странного вида, выполненное в стиле семидесятых годов прошлого века с тёмными деревянными панелями, а ковер и столешницы были в пастельных тонах цвета морской волны. Мы сели на стулья в гостиной, ожидая снаружи у раздвижных дверей, которые привели нас в помещение, походившее своим видом на кладовую. Там нам поставили капельницы и приказали двигаться. Пакет для внутривенного вливания был размещён на передвижной стойке, и мы сидели там рядом с гостиной опять в ожидании. Ещё минут через двадцать мальчик услышал приглушённые звуки, доносившиеся из гостиной, и поднялся на ноги.

— Пора, — услышал я команду, произнесённую мужским голосом из другой комнаты.

Две женщины немедленно сняли с себя всю одежду, полностью обнажившись, и надели на головы маски. Как ни покажется странным, но это были головы животных: одна — белая фарфоровая маска с перьями, другая — лошадиная.

Нас выстроили в ряд, и женщина в маске птицы открыла дверь. Нас по одному ввели в гостиную. Первым шёл мальчик, за ним девочка, и в конце я.

Я вступил в зону новых испытаний, толкая вперёд свою стойку с капельницей. Сквозь тусклый свет и затхлые запахи я разглядел у алтаря мужчину в искусно сделаной маске в виде головы козла, тоже полнустью обнажённого. Подойдя ближе, я заметил, что на алтаре лежит тело мёртвого мальчика. Он был примерно моего возраста, возможно, чуть старше. Я был совершенно потрясён: его грудная клетка была вскрыта, а рядом лежала маленькая горелка, несколько книг и сковорода. Я застыл в ужасе, стоя рядом с ним, в то время как две женщины расположились по другую сторону алтаря, а с ними мальчик и девочка.

Человек с козлиной головой, стоявший за алтарём, повернулся и взглянул на меня.

— Привет, — сказал он, — я Ричард.

Я совершенно не мог говорить от того ужаса, что здесь увидел. Я был в шоке от осознания того, что мальчик на алтаре был убит.

— У тебя есть какие-нибудь вопросы? — продолжал Ричард. — Не бойся говорить о том, что ты чувствуешь.

— Почему этот мальчик мёртв? — спросил я его, набравшись смелости. — Это Вы убили его?

— Да, я, — ответил Ричард без малейшего намёка на раскаяние.

— Почему? — требовательно спросил я.

— Он из числа мёртвых, — ответил Ричард. — Как ты и как они, — он указал на двух других детей, стоявших там со своими капельницами. В то время мне было девять лет, и мои чувства были оскорблёны этим убийством.

— Я определённо не мертв! — резко воскликнул я ему в ответ.

Что я действительно хотел сделать, так это сказать ему, какой он сумасшедший, но я боялся его оскорбить.

— Почему это тебя так волнует? — Ричард изобразил удивление. — Ты боишься грешить? В этом всё дело? Так ты веришь в Бога?

— Да, верю, — я кивнул головой.

— Что ж, тогда моли своего Бога о помощи, и попроси его вернуть этого мальчика к жизни.

Чувствуя себя побеждённым, я просто стоял и молчал. Я понимал‚ что был недостаточно образован‚ чтобы вступать в спор со взрослым — особенно с сумасшедшим, — но в тот момент у меня было смешанное чувство сильного возмущения и страха.

Ричард продолжил исполнение своего отвратительного ритуала, говоря при этом весьма странные для меня вещи. Затем он поднял сковороду над мёртвым мальчиком, на котором было несколько кусков его плоти.

— Я оставил для тебя немного, — сказал Ричард, предлагая это мне. — Оно холодное, но, по крайней мере, пожаренное.

Совершенно потрясённый, я не мог поверить в то, что услышал. Затем он протянул мне чашу с кровью мальчика.

— Ты должен съесть это мясо и выпить из чаши.

— Нет! — заявил я категорически.

Наклонив голову, Ричард смерил меня мрачным взглядом:

— У тебя есть выбор, — сказал он твёрдо.

— Ты можешь съесть и выпить, или ты можешь присоединиться к этому мёртвому мальчику на столе.

Я стоял в полном молчании. Тогда Ричард повторил свои слова.

— Я могу убить тебя прямо здесь и сейчас, — добавил он, показывая мне необычного вида нож.

— Я не верю ни в Бога, ни во что либо ещё, — отозвалась светловолосая девочка.

Затем, повернувшись ко мне, произнесла:

— Просто съешь это и всё. Ничего плохого с тобой не случится. Я сделала это, и он тоже, — сказала она, взглянув на мальчика, стоявшего рядом с ней. — Мы в полном порядке. Поэтому просто сделай это.

Всем своим сердцем и душой я хотел сказать этому Ричарду, чтобы он отвалил, и что я хотел бы дать ему пинка. Но я был всего лишь девятилетним мальчиком, который подвергся жестокому ментальному программированию в стиле МК-Ультра. Я знал, что если я не сделаю то, что он говорит, то он просто убьет меня без всяких колебаний. Поэтому я съел кусок мяса и выпил кровь мальчика из чаши.

Затем наступила кульминация этого безумного ритуала. Ричард в образе козла бормотал какие-то заклинания и просил "Бафомета", или кого-то в этом роде, даровать ему знания и кое-что ещё. Мне всё это было отвратительно, независимо от того, что он сделал с телом бедного мальчика, и я изо всех сил старался не смотреть на его действия.

Затем он велел каждому из нас, троих детей, лечь на высокие раскладные кровати и дал дополнительные указания женщинам. Это выглядело так, будто они раньше этого никогда не делали. И они стали накачивать нас различными препаратами. Сначала мальчика. Прошло некоторое время, и он начал бормотать, произнося какие-то невнятные слова.

Следующей была девочка, и почти сразу она тоже начала голосить:

— Я Пеппер Поттс! — кричала она, повторяя это снова и снова.

У женщин в руках были листы с вопросами, которые они хотели бы задать нам, готовые записывать наши ответы. Ричард велел им быть предельно внимательными, так как хотел максимально эффективно использовать это время. Затем настала моя очередь. Ричард встал передо мной, что-то добавил в мою капельницу, и вскоре я потерял сознание.

На следующее утро я проснулся незадолго до рассвета в спальном мешке на полу возле кладовой. Было темно, и впервые с момента моего тренинга МК-Ультра я ощутил необычайную ясность сознания. И я начал планировать свой побег. Это казалось мне весьма лёгким, я понял, что смогу это сделать. Я вспомнил, как переправлялся на пароме, как добирался до ворот, какие расстояния преодолел, что было нужно сделать, чтобы перебраться через стену. Но к тому времени, когда взошло солнце, эта моя ясность ума полностью померкла. Я снова превратился в ментально искалеченного ребёнка. Мне хотелось вернуть назад это состояние остроты мышления, я был в полном отчаянии от её потери.

Следующие несколько дней после этого ужасного ритуала меня держали на нижнем этаже дома, вместе с другими мальчиком и девочкой. Помещение, в котором мы находились, значительно отличалось от клетки — здесь было три спальни, а также гостиная. У нас даже было несколько игр и книжки-раскраски. Однако, несмотря на лучшие условия проживания, после ритуала мы все трое были физически больны, и были не в состоянии воспользоваться нашими новыми привилегиями.

В один из вечеров в ходе недели к нам в дом пришла группа людей. Мы слышали, как они все переговаривались и смеялись там наверху. Через несколько часов те две женщины, что были с нами во время ритуала, спустились к нам вниз и начали нас опять к чему-то готовить. Мы были весьма напуганы тем, что они надели на нас больничные халаты, сделанные из кожи. Затем они нанесли на наши лица густой слой воска.

— Не трогай это, — сказал одна из них, размазывая его по моей коже.

Затем пришла очередь наркотиков. Они взяли шприцы и что-то такое нам вкололи. Я был в смятении, все вещи вокруг меня стали выглядеть совершенно сюрреалистично. Затем они повели нас наверх, одного за другим. Первым шёл мальчик, за ним я, а потом уже девочка. На шею мне надели собачий ошейник и повели на поводке вверх по ступеням. Когда я вошёл в зал, на всех участниках снова были надеты маски. Но их одежда была другой — она придавала им благородство. Длинные белые ментии и фарфоровые маски. Это вызывало возвышенный настрой, и атмосфера торжественности витала там в ночи.

Женщина подвела меня к камину, где все участники стояли по кругу. Ричард, "жертвенный жрец", проводивший предыдущий ритуал, снова руководил церемонией.

— Как тебя зовут? — он спросил меня.

По правде говоря, я не могу вспомнить своё имя, когда обращаюсь в прошлое. И я понимал, что имя, которое они мне дали, не было моим настоящим именем, и вдобавок ко всему, они присвоили мне ещё и числовой код. Я назвал Ричарду и то, и другое.

— Так не пойдёт! — раздражённо ответил Ричард. — Ты недостаточно силён чтобы жить, и должен умереть! — Он пробормотал ещё несколько слов на незнакомом языке, а затем схватив меня, сунул лицом в убийственный жар огня. Мерцанющее пламя привело меня в ужас, и мне ничего другого не оставалось, как только вдохнуть его. И когда я это сделал, я почувствовал, как мои волосы в носу сгорают, обжигая кожу, и перехватывает дыхание.

Меня охватила паника, и понимание того, что я могу поджариться в любую секунду. Когда я уже подумал, что умираю, Ричард вытащил меня обратно.

— Посмотри, что стало с твоим лицом! — воскликнул он. — Твоё лицо — это твоя личность, и оно недостаточно сильно, чтобы противостоять огню!

Он подтолкнул меня к зеркалу. Посмотрев в отражение, я увидел, что с моей кожи капает воск. Я пришёл в ужас. И независимо от того, был ли этот ужас вызван наркотиками или нет, само впечатление было шокирующим. Мне казалось, что моё лицо обгорело и плавится.

— Клянёшься ли ты своей жизнью служить мне? — Ричард уставился на меня сверкая глазами.

— Да, — кивнул я.

— Это не ответ! — проревел Ричард, и, прежде чем я успел опомниться, он снова толкнул меня в обжигающее пламя огня.

На этот раз я был настолько порализован страхом, что уже ничего не чувствовал, осознавая при этом, что умираю. Я отчаянно пытался вырваться из его крепкой хватки‚ но это было бесполезно. К счастью, он выдернул меня из огня гораздо быстрее, чем в первый раз.

— Клянёшься ли ты торжественно всецело посвятить себя мне? — снова воскликнул Ричард.

— Да, — ответил я быстро и твёрдо.

Женщины схватили фарфоровую маску и прилепили её к расплавленному воску на моём лице. Ричард схватил меня и вновь подтолкнул к зеркалу.

Откровенно говоря, я потерял самообладание. Я думал, что меня обезобразили в этом процессе. Когда мне показали меня самого в маске, я понял, что я в порядке. И я почувствовал облегчение. Он снова подтолкнул моё лицо к огню. Казалось, этому никогда не будет конца. Я затаил дыхание, когда языки пламени лизнули моё лицо. Однако, на этот раз я ничего не почувствовал.

— Теперь ты должен служить мне! — провозгласил Ричард, вытаскивая меня из огня. — Ты стал намного сильнее! Теперь ты более достоин!

И потом вся эта ночь для меня прошла как в тумане. Помню, что там было около двадцати человек, примерно поровну мужчин и женщин. Некоторые из них были одеты в костюмы будто из постановки о Робин Гуде. Другие же были в смокингах и торжественных мантиях. Я помню, как двое других детей прошли после меня ритуал с огнём. У меня не было ощущения того, что с момента окончания ритуала прошло много времени, и меня отвели вниз, чтобы привести в порядок.

На следующую ночь нас, троих детей, снова повели наверх, к тому же камину. На этот раз людей было меньше, я не помню точное их количество, но участников должно было быть ровно девять или двенадцать. На этот раз это были только мужчины. На них были белые маски, белые мантии и белые туфли. Ричард инструктировал их, как будто они впервые участвовали в этом ритуале. Они говорили о встрече с инопланетянами, но я мало что об этом помню.

Один из мужчин достал ступку с пестиком, и начал измельчать засушенные цветы. Затем, полученный таким образом порошок, всыпали в кубок с красным вином. И мы, трое детей, сделали по паре глотков этой смеси. Потом они зажгли благовония, внимательно следя за ходом времени. По прошествии нескольких минут они стали спрашивать нас о том, как мы себя чувствуем. Когда мы ответили, повидимому не затронутые действием зелья из кубка, они начали сомневаться в том, что из этого вообще хоть что-то получится. Ричард же был озабочен тем, чтобы точно рассчитать время, так как "работать" оно будет совсем недолго.

Мы посидели несколько минут. Сначала было очень неловко. Я понимал, что за мной пристально следят, и у меня присутствовало ощущение того, что сейчас случится что-то плохое. Потом девочка сказала, что мы начинаем светиться.

— Ну вот, началось, — констатировал Ричард. — Это сейчас произойдёт.

Появились двое мужчин с большими курительницами для благовоний, раскачивающимися на цепочке. Нас троих усадили в круг. Группа мужчин окружила нас, и начали что-то петь, как я понял, на латыни. Они размахивали кадилами, окуривая нас ладаном, и над нашими головами образовался огромный клуб дыма. Я начал съезжать с катушек. Вокруг меня всё засияло, и я был в ужасе.

Мы втроём начали переговариваться. Было такое ощущение, что они слышат нас, но при этом не понимают, что мы говорим друг другу.

И вот мальчик признёс, обращаясь к девочке:

— Это то, о чём я тебе говорил. Почему я пришёл сюда. Из-за него.

Затем он сказал мне сконцентрироваться на том, чтобы сделать свет ярче. Я понятия не имел, что происходит и о чём он говорит. Я разозлился из-за того, что он, очевидно, подготовил её к этому моменту, оставив меня в полном неведении. Я чувствовал себя ущемлённым.

— Я ждал этого всю свою жизнь, — заявил он.

Мы посмотрели на дым. Мальчик превратился в яркий белый свет. Сквозь дым я увидел голубое небо. Я ощутил пульсирующее переключение туда и обратно. В течение миллисекунд я то оказывался в облачном мире, то снова опускался в земной. Это происходило всего на секунду или две, но за это короткое время у меня было много переходов туда-сюда. Затем появилось зелёное существо. Оно выглядело так, словно было сделано из толстого зелёного стекла, с отвратительным лицом. Но это не было лицо, которое можно увидеть у человека. Существо было почти безликим, и ростом с крупного взрослого мужчину.

— Ты помнишь меня? — спросил мальчик, превращаясь в яркий свет. — Я вернулся за тобой. Из-за того, что ты сделал.

Затем его свет сфокусировался и всей мощью обрушился на зелёное существо. Это было похоже на атаку. Как будто целью всего воплощения мальчика было вернуться и отомстить этой сущности. И он сделал это. Можно сказать, что тот удар света был большим потрясением для данного существа. Зелёное существо выглядело так, словно поняло, что это всё было обманом. Как будто его провели.

— Как они посмели вызвать меня для этого. Ну они пожалеют об этом.

Затем он сложил руки вместе, и отверстие в облаке дыма исчезло. В этот момент моя галлюцинация достигла своего пика, а затем быстро развеялась. Мужчины вокруг нас продолжали спрашивать о том, что мы там видели. Мы с девочкой говорили одно и то же, что видели зелёного человека. Мальчик же настойчиво заявлял, что он ничего не видел.

Мужчины, которые были там впервые, были впечатлены тем, что мы с девочкой видели одно и то же. Ричард же пребывал в полном разочаровании от того, что диалога с зелёным существом не произошло. Они надеялись пообщаться с ним через нас. Ричард винил наши личные качества в том, что связь не работает, и сказал, что мы, по видимому, не годимся для этой задачи.

Затем нас проводили вниз к раскладушкам со спальными мешками. Я был весь в поту, чувствуя себя совершенно разбитым, и с лёгкосью уснул. Моя голова раскалывалась от сильной головной боли, я был полностью вымотан всем этим.

5. Капитан

На следующее утро, после ритуала со стеклянным человеком, нас разбудили и накормили завтраком внизу, в игровой комнате с настольными играми типа "Стрелялки и лестницы" и "Отелло". Нам троим было так плохо, что мы не обращали внимания на игры, и вообще не имели ни малейшего желания развлекаться. Ричард спустился по лестнице, принял душ и оделся. Казалось, что он летает по воздуху от счастья. Они с женщиной начали обсуждать между собой, куда нашу дальнейшую судьбу.

— Ну и куда их теперь отправят? — спросила женщина. — Мне нужно это знать.

Затем заговорила маленькая светловолосая девочка:

— А куда я отправляюсь?

— Ты отправишься в очень важное место, — повернувшись к ней, ответил Ричард. — Ты очень ценна.

Здесь мальчик спросил, бросив взгляд на Ричарда:

— А как насчёт меня? — поинтересовался он. — Куда я пойду дальше?

— Не волнуйтесь, — заверил нас Ричард. — Мы позаботимся о том, чтобы каждый из вас отправился туда, где ваши способности могут быть проявлены наилучшим образом, чтобы всё работало вместе, как идеальная симфония.

Я тоже хотел знать, куда я отправляюсь, но я был слишком напуган, чтобы спрашивать после всего того, что я увидел и пережил. Так что, вместо этого, я просто уставился на игру. Мы были настолько сломлены морально, что уже ничто, казалось, не имело теперь большого значения.

На следующее утро в понедельник меня одели и посадили в машину. Площадь этого участка составляла сотни акров. Люди, которых я никогда раньше не видел, привезли меня на травяной аэродром, где нас ждал двухмоторный винтовой самолёт. Я был в недоумении от того, что меня завели на борт и пристегнули к красивому белому кожаному сиденью — гораздо более широкому, чем обычное самолётное кресло. Пилот занял своё место, повозился там с приборами, и не успел я опомниться, как мы взлетели. Мы летели, наверное, часов шесть и наконец приземлились в обычном гражданском аэрпорту где-то в пустыне, но только на той его стороне, где размещались лишь маленькие частные самолёты, подобные нашему, и мы могли видеть, как на другой стороне аэропорта садятся и взлетают большие пассажирские лайнеры.

У нас на борту была стюардесса и несколько мужчин в строгих костюмах, и у одного из них был пистолет. Я был очень уставшим, и мне хотелось лишь только одного — поспать. Стюардесса дала мне воды и книжки-раскраски.

— Иди спать, — сказала она взглянув на меня.

Когда экипаж покидал самолёт, то человек с пистолетом сказал уходящим, что он будет спать на здесь борту вместе со мной. Мы остались в самолёте на ночь. Там было одно большое кресло, которое раскладывалось как диван, и он занял его. Я же должен был ночевать в кресле поменьше, где мне было не очень удобно.

Рано утром лётная команда возвратилась на борт. Но была какя-то проблема с экипажем, и капитан самолёта был в ярости. Я смотрел, как он расхаживает по лётному полю, затем возвращается в аэропорт, пока, наконец, не поднимается на борт, занимая место рядом со мной.

— Ты как? — спросил он меня.

— В порядке, — ответил я, глядя на него.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Мне сказали сидеть тихо и не задавать вопросов.

Капитан пристально посмотрел на меня:

— Ты знаешь, где ты находишься?

Я покачал головой. Затем капитан сказал то, что я крепко запомнил на всю жизнь:

— Послушай меня, — начал он, повернувшись ко мне лицом, — не имеет значения, кто ты в жизни или что тебе говорят другие люди — несмотря ни на что, ты имеешь право, как живой человек знать, где ты находишься, и иметь возможность задавать вопросы.

Что-то откликнулось во мне, когда капитан сказал мне это. Что-то намного более глубокое, чем простые слова, и что я понял только лишь взглянув ему в глаза.

— Ты суверенное человеческое существо, — торжественно продолжил он, — и это твоё право знать, где ты находишься на своём жизненном пути.

— Ну, и где я нахожусь? – спросил я его.

Капитан широко улыбнулся:

— Ты находишься в Далласе, штат Техас, и наш путь в Южную Америку, мы летим в Перу.

Затем капитан встал и прошёл в переднюю часть самолёта. Мне разрешили сесть в то большое красивое кресло, где ночевал человек с пистолетом. И я проспал в нём большую часть пути.

Я проснулся, когда мы приземлились. Мне сказали, что мы в Колумбии, где мы простояли несколько часов. После того как мы снова взлетели, наш маршрут пролегал над джунглями и большими реками. Капитан повёл самолёт на снижение, и мы приземлились на небольшой грунтовой взлётно-посадочной полосе посреди густых диких джунглей.

Выйдя из самолёта, я узнал, что мы находимся в Пуэрто-Тахуантинсуйо, Перу.

Наш самолёт ожидало с дюжину людей. Это были загорелые мезоамериканы, вооруженые автоматами и другим огнестрельным оружием. У них бало несколько больших военных грузовиков, похожих на те, что можно видеть в телевизионном сериале "Мэш". Меня проводили к какому-то молодому человеку, который, судя по всему, был местным жителем. На вид ему было около двадцати, тёмные глаза, смуглая кожа, вьющиеся чёрные волосы средней длины.

— Привет, — произнёс он угрюмо, бросив на меня беглый взгляд. Он был совершенно не рад меня видеть.

Мы загрузились в один из больших военных грузовиков и проехали около мили по грязной дороге в город. Он не был похож на те города, которые я привык видеть. Это был город третьего мира, с его грунтовыми пыльными дорогами, многие здания которого были вообще без окон и дверей. Я начал беспокоиться, потому что не знал, что меня здесь ждёт. Мы остановились, поскольку на дороге возникла какая-то преграда. Через некоторое время мы снова двинулись в путь, и, проезжая мимо, я увидел причину задержки. На обочине дороги стояла пожилая женщина, истерически рыдая, окружённая плачущими детьми. Перед ней стояло около шести человек с оружием. Я не понимал, что происходит, но именно в этот момент у меня возникло внезапное осознание того, насколько резко изменилась моя ситуация. Я понял, что у меня не скоро появится возможность ещё раз полетать на белых кожаных сиденьях.

Мы подъехали к небольшому складу или какому-то хранилищу — там были свалены почта, коробки и всякая всячина. Меня вдруг кто-то схватил сзади.

— Эй, ты пойдёшь со мной, — сказал молодой нетерпеливый парень, таща меня за собой в офис.

Там за столом восседал какой-то старик, окружённый кипами бумаг, сваленными в беспорядке. Меня усадили на стул, и они вдвоём долго о чём-то беседовали по-испански. В конце концов, они оба повернулись ко мне.

— Как тебя зовут? — обратился ко мне молодой парень.

Я тупо уставился на него. Я понятия не имел, как меня зовут.

— Не волнуйся, мы подберём тебе имя. Меня зовут Мануэль. Я единственный, кто говорит по-английски, поэтому я и застрял здесь с тобой. Ты помнишь ту старую леди, которую мы встретили на дороге по пути сюда?

— Да, — ответил я.

— Сын этой женщины был пойман на воровстве. Он оказался там, где не должен был находиться, поэтому мы скормили его пираньям, — сообщил мне Мануэль. — И если ты будешь капризничать и не делать то, что тебе говорят, мы и тебя скормим пираньям, ты понимаешь?

Я почувствовал, как на меня накатывает липкий страх.

Мануэль распаковал чемодан, который прибыл вместе со мной из Монтаны. Я думал, что там будет куча одежды для меня, но её там не было. Вместо этого в чемодане лежала всего пара брюк и рубашка, а всё остальное место занимала куча пакетов для капельницы. А ещё там была какая-то книга.

— Из-за тебя я должен буду прочитать всю эту книгу, — сказал Мануэль со злостью.

Он был очень недоволен этим. Вообще, у него с самого начала был на меня зуб.

Первые несколько ночей мне было не комфортно. Я спал на полу в спальном мешке в какой-то убогой халупе. Мануэлю был вынужден оставаться со мной, и он старался всем своим видом показать, как я ему был неприятен.

— Как я всё это ненавижу, — говорил он мне, находясь в крайней степени раздражения. — Проклятье! Я застрял здесь с тобой только потому, что говорю по-английски. Но если ты захочешь сбежать и попытаешься переплыть реку, то тебя сожрут пираньи. А если задумаешь скрыться в джунглях, то станешь там лёгкой добычей для диких зверей!

Но было совершенно ни к чему говорить мне всё это, поскольку я был так напуган, что у меня и мысли не было о побеге. Земли Латинской Америки были для меня настолько чужими, будто я находился в другом мире. И все люди здесь тоже были чужими, никто не знал ни слова по-английски, кроме Мануэля. Так что, я просто не мог никуда уйти от него.

Несколько дней спустя Мануэль пришёл в мою комнату и отвёл меня в офис. Там снова сидел старик, среди всей этой кипы бумаг. Между ними завязался разговор на испанском. Потом они обратились ко мне:

— Это Рикардо, он здесь босс, — сказал Мануэль, указывая на старика. — Он хочет знать, что они делали с тобой, что ты смог получить такие удивительные способности.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — взглянул я него в недоумении.

— Они тебя обучали? — Мануэль продолжал настаивать. — Эта может вызываться лишь только наркотиками? Что они тебе делали?

— Ну, они устраивали нам занятия, а затем отвезли меня на Лунную базу, где сделали какую-то операцию, — ответил я.

Мануэль был ошеломлён. Он повернулся к Рикардо и повторил мои слова ему по-испански. Рикардо разразился смехом и, казалось, был в полном восторге. Он поднял руки над головой и сказал со смехом что-то по-испански.

— Что он говорит? — спросил я, не понимая.

— Он говорит: "А гринго действительно делают это! После того как эти гринго попадают на Луну, они возвращаются обратно уже не просто так".

И они продолжали задавать мне вопросы, пока разговор не был исчерпан, и по иронии судьбы, именно так они придумали мне прозвище los locos pequefio de la luna, — что означает "безумный мальчик с Луны".

Через несколько дней меня отвели в сарай, расположенный между несколькими домами, которые тесно прижались друг к другу на травяном поле вдоль кромки джунглей. Это было похоже на деревню с пыльными дорогами, где всё дома выглядели старыми и плохо построенными. Большинство зданий были выкрашены в яркие цвета, и я подумал, не значит ли это что-нибудь, но это было не так. В том сарае стояла кушетка и чёрно-белый телевизор. В ванной комнате не было воды, а на месте унитаза в полу зияла дыра, в которую было вставлено ведро.

— Будь здесь и никуда не ходи, — сказал Мануэль.

Далее он стал внушать мне мысль о том, что у меня здесь всё есть:

— Вот смотри, у тебя здесь стоит телевизор, который ты можешь смотреть хоть до самой ночи, когда отключают электричество. Тебя никто не слышит, и поэтому ты можешь включать его так громко, как только захочешь. У тебя здесь хорошая кушетка, и тебе больше не придётся спать на полу. Я знаю, что ты избалованный гринго, но это гораздо больше того, что ты заслуживаешь. Так что, тебе повезло, поэтому не делай глупостей и ты не попадёшь на обед к пираньям, — рассмеялся он.

Он повторял мне снова и снова, что я не должен делать и шагу за дверь, и что если я выйду отсюда, и меня кто-то увидит, то меня накажут.

И так продолжалось довольно долго. Мои дни текли спокойно, изредка ко мне приходил Мануэль, принося еду. Пока однажды не произошло нечто иное. Мануэль вывел меня из дома, и мы пошли на аэродром, где я увидел самолёт, стоящий на взлётной полосе. Он подвёл меня к этому самолёту и сказал:

— Вот это наш самолёт.

Он просто весь сиял. Впервые, за всё то время, что я его знаю, он выглядел по-настоящему счастливым. Я не уверен, было ли это связано с тем, что я поднимусь на борт этого самолёта для выполнения "моей миссии", или с тем, что это был "C-46 Commando". Он сказал мне о том, что хочет назвать свой автомат "Коммандо", ну или себе взять это имя. Похоже, он был просто без ума от слова "коммандо", и поэтому это его обожание проецировалось и на самолёт. Казалось, что он больше любил этот самолёт за название, чем за его ценность. Он был похож на ребёнка с любимой игрушкой, когда смотрел на самолёт.

Пилот и его люди работали над самолётом несколько дней. Однажды утром, вскоре после нашего первого посещения "Коммандо", нас с Мануэлем подвезли на грузовике к взлётно-посадочной полосе, где мы увидели, что самолёт уже загружен, а рядом с ним стоят несколько человек, готовых к полёту.

— Надеюсь, что эта штука работает! — весело сказал Мануэль пилоту.

Я понятия не имел, о чём они говорят. Мы все поднялись на борт, и после того, как самолёт взлетел, я смог немного осмотреться — самолёт был загружен упакованными блоками. Мануэль открыл большую книгу, доставленную в моём чемодане:

— Я не спал всю ночь, читая эту штуку, — проворчал он, открыв мой чемодан и доставая накеты капельницы и устанавливая стойку.

— Мне холодно, — сказал я стуча зубами.

— Вот, ложись, — предложил Мануэль и укрыл меня одеялом.

Он достал иглу для капельницы и попытался воткнуть её в вену на моей руке. Самолёт всё время качало из-за турбулентности воздуха, и он постоянно промахивался.

— Всё нормально, я в порядке, — заверил я его.

Мануэль был раздражён и кричал на меня, чтобы я не дёргался. Он некоторое время поразмышлял, а потом попробовал снова.

— Hy вот, — произнёс он наконец с довольным тоном, — думаю, у меня получилось!

Он отрегулировал капельницу и повесил пакет с физраствором, а затем добавил в него ещё что-то.

— Ну, лучше бы это сработало, — он взглянул на меня, — а то, как ты знаешь, мы скормим тебя пираньям.

После этого я сразу потерял сознание. Когда спустя некоторое время я очнулся, то был дезориентирован.

— Ну как? — спросил я, взглянув на Мануэля. Но он мне не ответил.

— Работа сделана? Я выполнил то, что вам было нужно?

— Я не знаю, — выдохнул Мануэль. — Ты понимаешь, я... я действительно не знаю. Я даже немного боюсь за тебя! — Его ответ пробрал меня до самых костей.

Самолёт приземлился, и несколько дней я пребывал в тревоге. Я был в полном неведении относительно результатов моей работы, но люди в округе уже знали обо мне.

Когда Мануэль в очередной раз принёс мне еду, я спросил у него:

— Со мной будет всё в порядке? Если я не сделал то, что было нужно, ты не скормишь меня пираньям?

— Кто знает, всё может быть. — Ответил Мануэль невозмутимо.

Несмотря на растущее чувство тревоги, я был счастлив оставаться в этом старом сарае. Я был доволен тем, что мне не приходилось ничего делать. На чёрно-белом телевизоре было три или четыре канала — футбол, новости, и мне даже удалось посмотрел Багза Банни на испанском.

Так я провёл несколько недель, а потом меня отвезли на аэродром и снова посадили на "C-46 Commando".

Мануэль сразу ввёл мне эту чёртову капельницу ещё до взлёта.

— Что? — Я посмотрел на него в замешательстве, когда он размещал меня на борту. — Мы снова летим? Я думал, что тогда это не сработало? — обратился я к Мануэля, устраиваясь на койке.

— Мы связались с твоим хозяином, — ответил тот, — и он сказал нам, что были помехи от электрических приборов самолёта, и нам дали покрывало из чистого серебра. — Чем Мануэль был весьма впечатлён. — Твои хозяева, должно быть, очень богаты! Вот твоё серебряное одеяло. И он накрыл меня этим серебряным сетчатым покрывалом, плотно укутав.

— Если не сработает и в этот раз, — он мрачно на меня посмотрел, — тогда мы, вероятно, отправим тебя обратно в США.

Мне нравилось наблюдать за полётом этого "С-46", когда он высоко парил над бескрайними первобытными джунглями. Примерно через полчаса Мануэль ввёл мне раствор наркотика в капельницу, и я погрузился во тьму.

Теперь же, когда я пришёл в сознание, всё было иначе. Казалось, что Мануэль стал совершенно другим человеком — он как-то странно смотрел на меня.

— Hy как, получилось? — спросил я тревогой. — Что произошло?

— Брухо! Ты брухо, колдун! — ответил Мануэль взволнованно. — Я не могу дождать, чтобы вернуться и рассказать всем об этом.

Мануэль был совершенно потрясён тем, что произошло на борту "C-46 Commando". Позже я узнал, что его покойная бабушка говорила через меня с ним по-испански, упоминая о вещах, которые мог знать только он один. Были и другие люди, которые также говорили с ним через меня. И теперь, вместо того чтобы целыми днями торчать в одиночестве в старом сарае, он брал меня на прогулку, чтобы все жители посёлка могли на меня посмотреть. Однажды он привёл меня в кафетерий, и я помню, что взгляды всех посетителей были прикованы ко мне. Близко там никого ко мне не подпускали, но все смотрели только на меня.

В следующий раз, когда мы поднялись в воздух, у Мануэля был заготовлен длинный список вопросов в его записной книжке, на которые он хотел получить ответы, во время моего сеанса бесед под "кайфом". Вопросы были не только от него, но и от других людей из деревни, в частности, от старого Рикардо, это тот босс из офиса с кипами бумаг на столе. Он был поразительно похож на Пабло Эскобара, хотя, конечно, это был вовсе не он.

— Taк куда же мы сейчас летим? — задал я вопрос.

На этот раз Мануэль рассказал мне всё.

— Ну, прямо сейчас мы пролетаем над штатом Акко, — ответил он, — а затем направимся в Колумбию. Мы точно не знаем, где упал наш последний самолёт. Видимо, где-то в горах Колумбии из-за сильного шторма. И вот почему ты нам нужен — определить, есть ли там буря, и нет ли там полиции.

— А Колумбия — это хорошее место?

— Мануэль бросил на меня презрительный взгляд. — П-ф-ф-ф, нет! Я ненавижу Колумбию, и я ненавижу колумбийцев! Их футбольная команда жульничала на чемпионате много лет назад! Они думают, что они лучше всех! Если бы ты знал о колумбийцах всё то, что я знаю я, ты бы их тоже ненавидел!

Он был убеждённым расистом по отношению к колумбийцам, что ещё мягко сказано. После нашего второго полёта Мануэль отвёз меня из моего сарая на большую площадь в пару акров, расположенную в центре города. Там было припарковано несколько бульдозеров. Они расчистили там большую территорию, которая представляла собой квадрат разровненного грунта.

— Всё это это было сделано на деньги с твоего второго полёта, — сказал Мануэль. — Мы строим себе городскую площадь. Мы всегда мечтали её иметь.

Пока Мануэль говорил, моё внимание привлела ватага мальчишек, играющих в футбол и весело проводящих время на этой площади. Там было грязно и пыльно, но это их мало беспокоило, игра доставляла им массу удовольствия.

— Ты был бы там лучшим, — пошутил Мануэль. — Ты, выйдя туда со своей капельницей, всегда бы знал, куда должен полететь мяч, и забивал бы каждый раз.

И мне захотелось присоединиться к игре:

— Могу я поиграть с этими ребятами?

— Нет, — ответил Мануэль категорично, мотнув головой. — Тебе нельзя играть. Ты никогда не сможешь поразвлечься сдесь с этими детьми.

Эти его слова задели что-то глубокое во мне, и что ощущалось мною как большая трагедия. И я плакал, и плакал, и плакал. Иметь друзей в детстве — это большое дело, но в этот момент я понял, что у меня никогда не будет друзей моего возраста, пока я живу в Пуэрто-Тахуантинсуйо. Мануэль был так удивлён моей бурной реакцией на его слова, что быстро вернул меня обратно в мой сарай.

Эти полёты длились месяцами. Фактически, это был нескончаемый ежемесячный сеанс, и Мануэль всегда с нетерпением ждал того момента, когда я в очередной раз окажусь в наркотическом трансе. Ему не терпелось пообщаться со всеми приходящими через меня личностями, а с некоторыми из них он даже подружился. Но всё, что я помню о том времени, так это то, что после пробуждения мне становилось очень плохо. Обычно это моё плохое самочуствие длилось около получаса, а затем постепенно проходило по мере снижения самолёта.

Он рассказал мне, что однажды задал мне вопрос об одной девушке в их деревне, и я ответил тогда, что скоро она забеременеет. Так оно впоследствие и случилось. Он также рассказывал мне о том, что иной раз через меня выходили на связь какие-то совершенные отморозки, или когда ему понравились те люди, с которыми ему случилось поговорить через меня. Я же ничего из этого не помню.

После нескольких месяцев моей работы они по указанию Рикардо уменьшили до половины дозу того, что они мне там давали. Это было сделано для того, чтобы они могли устроить себе что-то вроде "личного сеанса". Мои хозяева давали им только определённое количество препарата на каждый полёт. Но после того как я попробовал работать вот в таком новым режиме, я обнаружил, что всё ещё был в состоянии "ясновидеть" и после пробуждения, и поэтому могу давать Мануэлю сведения о том, где мы находимся или куда мы дожны прилететь.

— Знаю, что мы приземлимся в Санта-Марте, — мог я вот так сказать, например. Или однажды, когда мы летели в грозу и сбились с курса: — Впереди какие-то горы — 8000!

Мануэль рассказал мне после того полёта, что я назвал пилоту, у котого не работал какой-то там прибор, необходимое ему значение 8000. Заметив, при этом, что вот это, вероятно, и спасло нас тогда.

Похоже, что все смирились с моим присутствием в Пуэрто-Тауантинсуйо, и что, о чём я даже не мог и подумать, Мануэль начал становиться мне другом. Он смягчился по мне, и его недовольство‚ казалось, совсем исчезло. Он стал часто водить меня к пруду, где учил ловить рыбу. Но мы никогда не ходили с ним на реку.

— Нет, мы не подходим к рекам, — говорил он. — Они опасны. Там аллигаторы и пираньи. И люди, которые живут там на восточном берегу реки, не хотят иметь с нами никаких дел. Если там окажешься, то тебя могут и убить, а то ещё чего похуже. Поэтому, туда не стоит никому ходить.

И я это усвоил.

Но однажды Мануэль всё-таки повёл меня вдоль восточного берега реки, где рассказал мне о его истории.

— "Тахуантинсуйо" означает "там, где встречаются две реки". И в этих реках жили духи. Когда я был ребёнком, вдоль этой реки, примерно в двадцати милях вверх по течению, находился старый золотой прииск, который начали разрабатывать в семидесятых годах прошлого века, — сказал он. — Обе реки были красивыми и чистыми. Здесь была лучшая рыбалка во всей округе. Все приезжали порыбачить в Тихуантинсуйо, — с нежностью вспоминал он. — Но после того как начали добывать золото, одна река была загажена. Её загрязнили и замусорили. И река умерла. И вот у нас была одна живая чистая река, а потом появилась грязная мёртвая река. Это было катастрофой. Наш народ скорбел бесконечно. Это было ужасно.

Когда заканчивался сезон дождей, то все птицы собирались стаями вокруг деревни, и мы с Мануэлем проводили часы в беседах о птицах. Там было много красивых птиц. Был жёлтый попугай, который часто вылетал из моего сарая. Когда я рассказал Мануэлю о птицах, которых видел у своего сарая, то он согласился, что они прекрасны, но заметил при этом, что самая красивая и удивительная птица, безусловно, это Алый Ара Макао.

— Мы любим эту птицу, — говорил Мануэль. — Все в Южной Америке обожают эту птицу. Она самая красивая. Старайся увидеть её.

Через несколько месяцев Мануэль стал брать меня с собой, когда ходил в гости к своей матери, дом который находился в восточной части городка. У неё был уютный, красочный домик, с ярко-красными стенами и зелёно-голубым гарнитуром. Я нашёл его очень привлекательным. Она была интересной женщиной, мать Мануэля. У неё были длинные чёрные волосы, и не было передних зубов, а вся её одежда была покрыта яркими разноцветными заплатками — настолько плотно, что казалась она полностью состоит из одних лоскутков. И это давало её заработок, помимо всего прочего. Она чинила одежду для людей, поэтому такой её наряд являлся ещё и рекламой. Люди могли указать на нужный тип заплатки, из того набора что был на ней, и она забирала эту их вещь домой, где и ремонтировала её. Поэтому её так и прозвали — "Парчес", что в переводе с испанского означает "заплатки".

Она была приятной женщиной, светлая душа, как это можно назвать, и как бабушка для меня, ведь я узнал, что именно она присылала мне еду всё то время, пока я был в Пуэрто-Тауантинсуйо. Она постоянно заботилась обо мне, приносила мне разные вещи, такие как книжки-раскраски и цветные мелки. Я замечал, как она вдруг взглянет на меня, а потом скажет тихо что-то Мануэлю по-испански.

— Что она говорит? — спрашивал я.

— Она говорит, что у тебя очень красивые зелёные глаза. Она говорит, что здесь очень редко у кого бывают зелёные глаза.

Однажды у Мануэля возникли проблемы. У него всегда были проблемы с другими молодыми парнями в деревне, в основном из-за девушек.

— Я дарю их подружкам цветы. Такие вот дела, — говорил Мануэль. — А им это не нравится. Но они боятся меня трогать, потому что я их побью!

Ho, однажды, когда мы садились в грузовик, готовые отправиться в очередной рейс, то один молодой парень — меньше Мануэля, — бесстрашно подошёл к нему и просто изничтожил его словами, и впервые за всё время Мануэля, который отличался брутальностью мачо, охватил страх, которого я никогда у него прежде не видел. Позже, уже во время полёта, я спросил у Мануэля:

— Что произошло? Почему ты просто не избил того мелкого пацана?

— Я нe могу, потому что этот ребёнок благословенен. У него благословенная жизнь.

И тогда я спросил удивлённо:

— Да, и что это значит?

— Ему всегда везёт, — ответил Мануэль. — Во всём, что он делает, ему сопутствует удача. Потому что на нём благословение.

— А тогда получается, что у некоторых людей может быть проклятая жизнь?

— О да, — быстро ответил он. — Без сомнения. Мы верим в то, что у людей либо благословенная, либо проклятая жизнь, и они могут колебаться между одной и другой.

— Что ж, тогда моя жизнь определённо проклята, — сказал я. — Как ты думаешь, однажды у меня может быть благословенная жизнь?

— Я не знаю, это зависит от тебя! — пожал Мануэль плечами.

— Ну, я же никогда не видел краснокрылого ара, так что, должно быть, у меня действительно проклятая жизнь.

— Ты обязательно его увидишь, — заверил меня Мануэль. — И если это случится, то у тебя обязательно будет благословенная жизнь. Просто смотри в оба.

В конце моего пребывания в Перу у меня начались проблемы, когда Мануэль пытался усыпить меня в полётах. Вместо того чтобы выдать ему пророчество, как он к тому привык, я всё чаще и чаще стал нести всякую чушь, поскольку они уменьшили дозы моего наркотика, пытаясь растянуть его для своих личных сеансов со мной. А я не только говорил тарабарщину, но и стал просыпаться в середине сеанса.

Однажды я проснулся, когда они разгружались в Санта-Марте, Колумбия. Я помню, что сказал тогда:

— Полиция едет, нам нужно скорее убираться отсюда.

Мы перевозили две тонны кокаина и летели незарегистрированным рейсом. Я сказал им не разгружаться, но они всё равно сделали это, а потом мы в панике улетели. Я помню, что был в том аэропорту несколько раз. Там всегда было напряжённо. Покидая Санта-Марту я почувствовал облегчение, поскольку теперь, когда мы убрались из этого аэропорта, мы были в безопасности.

Мануэль не знал всех подробностей, но из того, что он мне сообщил следовало, что в джунглях возникли какие-то проблемы с производством, и поставки на некоторое время прекратились. А это значит, что теперь нам не нужно было выполнять рабочие рейсы, и у Мануэля, таким образом, образовался излишек препарата, который использовался для введения меня в транс.

— Судя по всему, в Чан-Чане нашли какие-то древние руины, — сказал Мануэль однажды, когда мы смотрели новости в офисе Рикардо.

Это было примерно в 1984 году, и по какой-то причине эта тема попала в заголовки газет.

— Они не знают, кто их построил. Мы могли бы отвезти брухо туда и посмотреть, кто их построил. У меня там живёт кузен в пригороде.

Рикардо согласился и отпустил нас. Мы добрались самолётом до Чан-Чана, где на закате дня нас подобрал фургон, полный парней опасного вида, и мне было не по себе как от них, так и вообще от всей этой ситуации. Было жарко, и мы ехали долгих несколько часов по залитой огнями дороге посреди прерии, пока не добрались, наконец, до квартиры кузена. Это было ветхое убогое жильё, где мне выделили диван. Там была разложена гора кокаина, и меня даже угостили пивом.

На следующее утро я проснулся, чувствуя себя совершенно разбитым, но мы всё же сели в фургон и через пятнадцать минут были уже у руин Чан-Чана. Но нас там ждало большое разочарование — раскопки были огорожены и закрыты для посещения. Но Мануэль, всё же, решил поставить мне капельницу, в надежде хоть что-то узнать об этом месте. Но, к его сожалению, никакой информации нам получить так и не удалось.

Это было время, которое выделялось специально для меня, и впервые за всё время моего пребывания в Перу всё происходило не по протоколу. У меня всегда был куратор, у меня всегда был регламентированный график, а эти несколько дней случайной поездки были беспрецедентными, и это чертовски меня пугало.

Теперь, после возвращения из Чан-Чана, наши дела пошли от плохого к худшему. Мануэль постарался увеличить дозу препарата, применяемого для выполнения запланированных рейсов. Мне же становилось всё хуже и хуже. Началось с того, что я болел несколько дней, потом неделю, а после очередного рейса я проболел почти целый месяц до следующего запланированного рейса. Это создавало массу проблем для тех, кто за меня отвечал. Мать Мануэля узнала об этом и очень рассердилась, она винила их в моей болезни. Она считала, что я могу погибнуть, если они будут продолжать в том же духе.

Боссу Рикардо не понравилось такое вмешательство, и поэтому её старались держать подальше от меня. И теперь я уже не мог её видеть. Но время от времени ей, всё же, удавалось пробраться ко мне, чтобы повидаться и передать украдкой мне еду, какие-нибудь мафины, но, главным образом для того, чтобы проверить моё самочувствие.

Моя же болезнь всё прогрессировала. И вот наконец настал такой момент, когда Рикардо и Мануэль позвонили моему хозяину в США, решив, что я уже близок к смерти, и мой контракт был аннулирован.

За пару недель до моего отъезда на Пуэрто-Тауантинсуйо обрушился сильнейший муссонный дождь, который не прекращался на протяжении месяца. Было совершенно невозможно ходить в обуви, поскольку ваши ноги просто тонули в глубокой грязи. Но после окончания проливного дождя я оказался на центральной площади Пуэрто-Тауантинсуйо, и вот здесь я впервые увидел своего краснокрылого ара макао. Сильный дождь изменил их привычный маршрут миграции, и вот благодаря этому мне и удалось случайно столкнулся с одной из этих красивых больших птиц. "У меня будет благословленная жизнь", — сказал я себе. И теперь я поверил в то, что впереди меня ждёт, наконец, счастье.

Перед моим отъездом Рикардо позволил мне ещё раз навестить мать Мануэля "Патчес", чтобы я смог с нею попрощаться.

Патчес заплакала и крепко меня обняла. Взглянув на неё я спросил:

— И как теперь меня зовут?

Она улыбнулась и хлопнула в ладоши:

— Los locos pequefios de luna, — воскликнула она, — La familia!

Я был шокирован. Она сказала, что я отныне для неё семья? Я посмотрел на Мануэля, который деловито обряжал меня в новую одежду.

"Семья?" — Я быстро взглянул на него, и спросил: — Что, я теперь для тебя семья?

— Heт, — ответил Мануэль. — Amigos, друг.

Что ж, теперь я знал это. Мы были друзьями, и для меня этого было более чем достаточно. Мне было очень важно услышать от него что-то подобное. Я помню, как сильно тогда это меня взволновало. Он никогда мне раньше этого не говорил. И это был первый и единственный раз, когда он сказал, что мы друзья, а я много раз спрашивал его об этом в прошлом.

Меня посадили в большой грузовик на центральной площади, и все жители этого городка выстроились в ряд, чтобы проводить меня в путь. Я не мог в это поверить, я думал, что все здесь меня ненавидят. А когда грузовик отъезжал, то все воскликнули дружно "adios!" Дети взволнованно закричали и побежали следом. По всей дороге вдоль обочины стояли люди — семьи и небольшие группы, которые с добрыми напутствованиями махали мне на прощание рукой. Я был глубоко потрясён и тронут этим.

— Они не хотят, чтобы ты уезжал, — сказал Мануэль, сидя со мной в кузове грузовика. — Все хотят, чтобы ты остался. И ты знаешь, мы даже собрали деньги, чтобы выкупить тебя у твоих хозяев в США, но названная ими сумма была для нас была совершенно непомерной, наших средств оказалось недостаточно!

Я был поражён.

— Что, правда?

— Да.

Я забрался в самолёт и уселся там на пол среди прочего груза. Из всей двадцатилетней программы похищений, участником которой я стал, именно это моё пребывание в Перу запомнилось мне больше всего, и мне бы очень хотелось туда снова вернуться. Ведь я знал, что меня там любят. Я чувствовал, что у меня там есть дом и семья.

6. Сиэтл

Из Перу я улетал на грузовом самолёте, который, как я понял, был военным самолётом США. Он был зелёного цвета, без опознавательных знаков, и на его борту находились люди в военной форме. Я сидел в грузовом отсеке на полу, вокруг меня стояли огромные картонные коробки. Было холодно, и я проплакал весь обратный полёт. Мне казалось, что меня отрывают от дома.

По пути мы сделали несколько остановок. Один раз мы выгрузили несколько вещей, но в остальном, как я предполагаю, мы заправлялись топливом, так как никто не садился в самолёт и не сходил с него, не брался на борт и не выгружался никакой груз. Мы приземлились в Калифорнии в темноте раннего утра на небольшой взлётно-посадочной полосе, видимо на какой-то военной базе. Где нас в своём "Ягуаре" поджидала Пегги, женщина из Сиэтла.

Пегги усадила меня в свою машину, и мы ехали и ехали долгие часы, как мне показалось, через всю Калифорнию. И вот, наконец, мы подъехали к какому-то отелю, где и остановились, чтобы провести там остаток ночи. Я спросил у её, почему она доверяла мне всё это время, и почему она потратила деньги на то, чтобы у меня была своя кровать. Она сказала, что они получили отчёт о том, как я вёл себя в Перу, и из которого следовало, что я не являюсь каким-то опасным субъектом, и что я не имею склонности к побегу.

На утро мы встали рано и поехали дальше.

— Я бы хотела проехать вдоль побережья, — сказала она мне, выдерживая маршрут. — Там весьма живописные виды.

Каждый отрезок её поездки был заранее спланирован и заложен в бюджет. Он предусматривал длину пути и сколько бензина она может потратить при этом. Стоимость еды и сигарет также входила в бюджет. И поэтому ей следовало во всём придерживаться плана, или рассчитываться за превышение расхода своими деньгами.

Наконец мы прибыли в район Сиэтла. Я спал в машине и проснулся как раз вовремя, чтобы увидеть мост Такома, прежде чем мы добрались до большого частного острова в заливе. Пегги была очень недовольна тем, что нам пришлось ехать именно этим путём. Как и в прошлый раз, когда меня возили туда, мы не смогли воспользоваться паромом "Fauntleroy", потому что иногда там проводили идентификацию пассажиров и фиксировали присутствие детей. А вот на пароме "South Worth" детей не записывали, и поэтому нам пришлось ехать кружным путём через мост Такома, чтобы попасть на паром "South Worth".

Я знаю, что у неё были документы о том, что я был приёмным ребёнком на её ферме. У меня возникло неприятное чувство, когда я их увидел. Как будто я всё ещё сплю и вижу кошмарные сны. Ведь я хорошо помнил все те ужасы, которые мне пришлось пережить в прошлый раз на этой ферме, и что была велика вероятность того, что меня вновь ожидает здесь что-то подобное. Мне хотелось исчезнуть. Я и представить не мог, что мне придётся вернуться сюда.

В доме всё выглядело иначе, чем несколько лет назад, когда я был там в 1982 году. Сейчас шёл 1985 год, дом был перепланирован, и в нём теперь жили ещё три или четыре мальчика. И как только я сюда вошёл, меня вновь охватило чувство полного ужаса. На меня нахлынули жуткие воспоминания о моём прошлом пребывании в этом доме.

— Я снова буду спать в собачьей конуре? — спросил я Пегги.

— Нет, — быстро ответила Пегги. — Теперь у тебя будет комната. Ты будешь делить её с другим мальчиком, но у тебя будет своя кровать.

Когда мы спустились вниз, то там, сидя на полу, мальчики играли в те же самые игры, в которые раньше играли я: "Отелло", "Желоба и лестницы". Но отличие заключалось в том, что здесь поменяли ковровое покрытие и добавили дополнительные комнаты. В одной комнате даже была установлен плёночный киноаппарат. Я был в восхищении.

— Вы снимаете здесь фильмы? — спросил я у Пегги, заметив, что его объектив был направлен на диван.

— Да, — ответила она. — Возможно, в будущем ты тоже сможешь поучавствовать в одном из них.

И здесь к нам подошёл один дин из мальчиков, окидывая меня оценивающим взглядом.

— Kто это? — спросил он с нажимом в голосе, указывая на меня. — Я Джереми, — заявил он. — И вообще, чтоб ты знал, я здесь альфа.

Ему по виду было где-то шестнадцать-семнадцать лет.

— Джереми здесь главный, — сказала Пегги. — И он приглядывает за всем, когда меня нет рядом.

Я был уставший, и Пегги проводила меня в мою комнату, чтобы я мог устроиться. У меня же с собой была только сумка с одеждой.

— Тебе это нe понадобится, — сказала она. — У нас есть для тебя новая одежда. Ты можешь немного поспать, если хочешь.

Я был измотан и не возражал. Когда я проснулся позже этим же вечером, то для всех мальчиков уже был готов ужин. И когда я cадился за стол, они все смотрели на меня с большим любопытством.

— Кто это? — вопрошали они. — Какое у него будет имя?

Мне это тоже было интенресно, ведь я понятия не имел, как меня зовут.

— Что с моим именем? — спросил я, глядя на Пегги.

— Мы собираемся дать тебе здесь новое имя, — сказала она.

— Да, а можно тогда мне зваться Мануэлем? — с энтузиазмом выпалил я.

— Hет, — быстро ответила Пегги. — Здесь нет испанских имён. Ты больше не в Перу, и, пожалуйста, не говори по-испански, пока ты здесь. В английском языке самым близким к Мануэлю будет имя Майкл, ну или Мишель.

Это замечание показалось мне забавным, поскольку я не знал испанского языка, несмотря на два с лишним года, проведённых мною в Перу.

— Назови его Майкл, — предложил Джереми с другого конца стола.

— Нет, все новые мальчики будут иметь женские имена, — сообщила нам Пегги.

И сердце у меня упало. Мне зваться девчёнкой?

И где-то через пять минут Пегги вновь подошла к столу с новым именем для меня:

— Мы все будем звать его Шелли.

Шелли? Я не мог в это поверить. Я ненавидел это имя. Я ненавидел его так сильно, что меня от этого просто тошнило. Я попытался найти способ опротестовать это, придумать оправдание для смены имени, но так и не смог ничего придумать. И я стал просить и умолять, но этим лишь только разозлил её. Пегги же очень ясно дала мне понять, что возражения здесь неуместны. Итак, это и стало теперь моим новым именем на этой ферме — Шелли.

Я не смог интегрироваться в новую группу, хотя очень этого и хотел. Я оказался нежелательным, меня здесь не принимали и большую часть времени просто игнорировали. В первые дни я чувствовал себя там весьма неуютно. Никто из мальчиков не хотел со мной дружить. Видимо им всем казалось, что я представляю для них какую-то опасность. И это было странно.

Спустя неделю или около того мы все сидели во дворе и занимались каждый своими делами, что было необычно, поскольку в предыдущие дни у нас всегда была какая-то рутина. Но сейчас её не было. Один из мальчиков завёл со мной разговор, когда мы играли в игры:

— Итак, что с тобой было там? Как они тебя называли?

— Los locos pequenos de la luna.

— Ого, Перу, ужасно звучит, — заметил он.

— Нет, это не так, — ответил я. — Там было замечательно, меня там любили.

— B что же означает Los locos pequenos de la luna?

— Это означает "безумный мальчик с Луны"... потому что до того я был на Луне. Там, на обратной её стороне, есть база — на самом деле там несколько баз, — ответил я ему.

— Да пошёл ты! — воскликнул другой мальчик. — Ты действительно сумасшедший. На обратной стороне Луны нет никаких баз!

— Нет, есть! — с жаром выпалил я. — Есть!

В конце концов один из мальчиков подошёл к Пегги, и спросил у неё, есть ли на обратной стороне Луны какие-то базы. Позже в тот день Пегги, естественно, отвела меня в сторонку:

— Ты никогда больше не должен говорить с мальчиками о Луне, — предупредила она меня. — Они об этом ничего не знают, да им и не нужно ничего знать. И есть ли у тебя какие-либо доказательства о Луне, кроме слов?

Я согласился:

— Да, у меня их нет.

— Так что, никогда больше не говори об этом!

Эти мальчики были приёмными детьми официально оформленными через агентство по усыновлению. Родители некоторых из их умерли, а потом они затерялись в системе, когда их перебрасывали с места на место. В отличие от меня, они знали, кто они такие, и помнили кое-что из своего прошлого. Но большинство из них были взяты в юном возрасте, и теперь они уже полностью смирились со своей судьбой. Они, похоже, никогда и не спрашивали о том, кто они такие и как сюда попали, потому что абсолютно ничего не помнили, и им не с чем было сравнивать. Семьи, которые владели ими прежде, как та что здесь на острове, были неприкосновенны. Они были очень богаты, и никто не задавал им вопросов.

Вот так мы жили на этом острове. Это была, по сути, мальчишеская зона, где изо дня в день происходило одно и то же. Мы вставали, завтракали, — но нам никогда не разрешали переедать — а затем просто предавались безделию. Наше жизненное пространство было невелико, и лишь Джереми был единственным, кто имел право ходить по всему дому. Мы же были ограничены бассейном, террасой и территорией вокруг дома. За лужайкой был пруд, но нас туда не пускали. Джереми вполне соответствовал своей роли. Мало того, что он был неприятным и вредным, но он был ещё и гомосексуалистом, поэтому ему и нравилось быть в окружении мальчиков и делать всё то, что его заставляли делать.

— Ты милый, — говорил он мне. — Когда-нибудь я доберусь до тебя.

Я никогда не понимал, что он под этим имел в виду. Однажды, когда мы обедали за общим столом внизу Джереми, взглянув на Пегги, спросил:

— Так, когда же для него настанет время?

— Когда у него появится эрекция, — ответила Пегги.

После обеда Джереми прошёл за мной в другую комнату и вставил кассету в видеомагнитофон. Это была одна из тех пошлых тренировок по аэробике 80-х годов. Ну знаете, в таком облегающем спандексе. На видео было много крупных планов девушек в разных вольных позах, что это было очень похоже на мягкий порнофильм.

— Ты должен смотреть это, — сказал мне Джереми.

— Нет! — возразил я. — Я не хочу на это смотреть. Поставь что-нибудь другое.

— Нет, ты будешь смотреть.

И таким образом я был вынужден просмотреть это видео. И конечно же, после нескольких таких просмотров у меня началась эрекция.

— У Шелли стояк! — закричал Джереми на весь дом. — У Шелли наконец появился стояк!

Я почувствовал, что мои щёки пылают от смущения. Позже в тот же день кo мне подошла Пегги со словами:

— He хотел бы ты помочь нам снять фильм? — спросила она.

— Да, конечно, — ответил я ей, обрадованный.

— Ну, это сцена, где ты в плену, — сказала она. — Ты должен будешь раздеться до трусов и быть в наручниках.

Так и было сделано. Когда я оказался в том виде, в каком они хотели, Пегги стала настраивать кинокамеру:

— Ты ложишься на диван вниз лицом, — сказала она, — и входит Джереми.

Я сделал так, как она сказала, и Джереми, нe теряя времени, вошёл в роль. Он быстро сорвал с меня трусы и начал насиловать. Это было очень жёстко, если не сказать больше. Это была самое болезненное из того, что я когда-либо переживал, и у меня началась истерика. Я совершенно не понимал, почему это происходит.

— Молчи! — прикрикнул на меня Джереми, ударив при этом. Что только ухудшило ситуацию, и я начал отчаянно сопротивляться.

— Почему! — вопил я. — Почему-у-у!

Я пришёл в ярость и пытался вырваться как только мог. Я был меньше его, но достаточно силён, чтобы перевернуться и не даваться ему. В конце концов вмешалась Пегги, говоря:

— Хорошо, теперь ты можешь прекратить, Джереми. — И выключила камеру.

Я вышел в гостиную, где другие мальчики играли в настольные игры, и просто свернулся калачиком и заплакал. Я чувствовал себя оскорблённым.

— Ты маленький ублюдок! — бушевал Джереми в ярости. — Я до тебя доберусь! Ты должен был дать мне кончить!

Позже, тем же вечером, Пегги подошла к моей кровати:

— Я собираюсь дать тебе кое-что, что заставит тебя забыть о том, что случилось.

— Хорошо, — согласился я.

Пегги взяла шприц и сделала мне укол. На следующее утро я проснулся в темноте около трёх часов ночи от ужасной боли. Утром за завтраком ко мне подошёл Джереми:

— Мы смогли закончить съёмки с тобой прошлой ночью, — сказал он очень спокойно.

— Что? — я был в полном недоумении.

— Да, я смог закончить то, что начал, и мы сняли это. Иначе я бы выбил из тебя всё дерьмо.

И они продавали эти порнографические фильмы, в которых снимались все наши парни. Джереми сообщил мне, что люди приходят на нашу ферму за этими фильмами. Он сказал, что это весьма ходовой товар. Иногда в дом приходили разные люди, и тогда, во время этих съёмок, никому из нас не разрешалось спускаться вниз, за исключением тех, кто непосредственно был задействован в фильме. Вот тогда я и понял окончательно, в каком опасном месте я нахожусь‚ и что моё благополучие их абсолютно не волнует.

Такое положение сохранялось всего несколько недель. Затем в доме соорудили ещё одну спальню, чтобы разместить там двух новых мальчиков. И как оказалось, это было не спонтанным решением, но всё было давно запланировано. Было понятно, что это не единственный такой дом в Америке, где происходят подобные вещи. Это разветвлённая сеть мощной индустрии. Пегги часто упоминала об этом, как и те люди, что посещали этот дом.

После того, как меня изнасиловали на камеру, я в течении нескольких недель пребывал в постоянном шоке. Я стал скептически относиться ко всему, что мне говорили. Я чувствовал глубокое разочарование от того, что полагал будто другие мальчики захотят со мной подружиться, а они этого не желали делать. Только пара новеньких, Дэвид и Пол, старались быть хоть в какой-то степени дружелюбными.

Пол, в конце концов, стал зваться "Паулой", из-за того правила Пегги, что новые мальчики получают здесь женские имена.

Я также начал замечать какую-то грусть и печаль в глазах Пегги. Было очевидно, что она не была счастливой женщиной. Однажды я видел, как местный садовник, которому было около 60, разговаривал с ней за столом за чашкой кофе и сигаретой, где Пегги, по-видимому, жаловалась ему на своего мужа. Она была очень привязана к своим сигаретам, а ей не разрешалось курить столько‚ сколько она бы хотела. Ричард ограничивал её ежедневный рацион, и её это весьма угнетало.

— Доброе утро, — поздоровался я, проходя мимо.

— Ты знаешь, я в таком же рабстве, что и ты, — пробормотала она, затягиваясь сигаретой. — Я ничего не могу себе позволить. У меня нет денег, чтобы хоть что-то купить. Всё так жёстко распланированно. У меня нет ни цента даже на лишнюю сигарету!

Я попытался найти позитив:

— Ну, по крайней мере, ты можешь ездить везде.

Но она меня будто не слышала.

Всякий раз, когда она говорила о том, что она здесь как рабыня, или начинала жаловаться на свою жизнь, она добавляла, что однажды просто сожжёт всё это. У меня же всегда было такое ощущение, что она совершенно не представляла себе, как в реальности всё будет, после того как она выйдет замуж. Хотя Ричард во всех подробностях расписал ей, какой будет их совместная жизнь, но она не верила, что всё будет именно так.

Я также слышал, как Джереми ей однажды сказал:

— Он же говорил тебе, что всё будет именно так. Чего ты теперь хочешь?

Видимо она, должно быть, и с ним говорила об этом.

Осенью у нас появилась пара новых мальчиков, и время от времени приходили мужчины в строгих френчах и брюках в стиле милитари. Они выглядели официально. И мы должны были выстраиваться в шеренгу, когда они осматривали нас.

И они могли сказать что-нибудь вроде такого: "Мы собираемся устроить вечеринку с пиццей или хот-догами". И в то время я не совсем понимал, что это означает, но судя по тому, что здесь уже случилось со мной, я знал, что это не сулит ничего хорошо. Иногда им не нравилась представленная группа мальчиков, и они хотели увидеть других.

Оказалось, что такие вечеринки действительно происходили, но эти люди меня "заброковали". То есть меня не выбрали для участия в них. Я не был обучен оральным секс-услугам, поэтому я был там не нужен. Так что, к счастью, меня всегда запирали в моей комнате на всё это время. Поначалу мне от этого было неловко, поскольку я не понимал тогда, чего я таким образом лишаюсь. Но проснувшись на следующее утро, я чувствовал облегчение, глядя на внешний вид тех мальчиков, которые участвовали в этих вечеринках. Они были унижены — физически и морально. Некоторые имели синяки под глазами, были в царапинах и с кровоподтёками. И это было ужасно. Страшно подумать, что они там с ними творили.

Когда же я спросил у этих мальчиков о том, что там у них произошло, они мне ответили, что не хотят об этом говорить. А Джереми отшучивался говоря, что это была очень тяжёлая ночь для них. Сам же Джереми на этих вечеринках чувствовал себя легко и свободно. Он пританцовывая предлагал мужчинам свои услуги, и бахвалился тем, что ему всё это очень нравится.

Эти вечеринки проходили в доме, наверху. Я их не видел, но слышал. Там были и мужчины, и женщины, и, судя по всему, толпа была немаленькая.

Когда летний сезон закончился, вечеринки уже больше не проводились, и наша жизнь стала скучна и однообразна, похожая на день сурка — пустое время. Дэвида и Пола, двух парней, с которыми я больше всего общался, взяли как-то на одну вечеринку, и обратно они уже не вернулись.

— Где эти ребята? — спросил я однажды у Пегги.

— Их купили, — ответила она мне тогда, — у них теперь новые семьи.

Зимой младших детей брали на выездные вечеринки. Иногда они возвращались обратно, а иногда и нет. Я же всегда боялся, что меня тоже вот так заберут, но этого никогда не происходило. Я был для них слишком старым. И они всегда говорили об этом так, будто быть выбранным — это большая удача, и тогда я чувствовал себя слегка обделённым.

Когда наступила осень, и дни стали холодными, у нас появились два новых мальчика. Одного назвали Тимоти. Тимоти отличался от всех других мальчиков, приходивших через этот дом. Его похитили с улицы, а не забрали из приёмной семьи. Он рассказал мне, что несколько человек подъехали на машине и схватили его средь бела дня. С момента его похищения прошло около года, и он всё время пытался сбежать.

— Я убегу отсюда, — сказал он мне однажды. — Я нe собираюсь здесь больше оставаться.

— Послушай, мы на острове, окружённом ледяной водой! — сказал я ему. — Это безумие, у тебя же нет денег! Как ты собираешься их раздобыть?

— У меня есть папа и мама, и я их обязательно найду! — глаза Тимоти загорелись. — Ты хочешь пойти со мной? Я собираюсь бежать утром.

И, как оказалось, он с другим новичком зашли утром на кухню, обшарили там холодильник, сложив всё что там нашлось в свои наволочки, а затем бросились наутёк. Они прошли прямиком через сад на заднем дворе и перелезли там через забор. И вот так они сбежали.

Позже, когда тем же утром их отсутствие было обнаружено, началась паника. Нас заставили обыскать весь дом. Мы нигде не могли их найти. И что хуже всего, тем утром неожиданно выпал снег. На их беду, они выбрали день первого снега, чтобы бежать. Я же знал наперёд, что с этим побегом у них ничего не получится. Я надеялся, что они хоть нe замёрзнут там до смерти.

Вошёл старый садовник:

— Я нашёл их, — сказал он.

— Где они были? — спросила его взволнованно Пегги.

— Прохлаждались в пруду, и окоченели там чуть не до смерти, — ответил тот с ухмылкой. — Я их запер в сарае.

Этот старый садовник был одним из самых бесчувственных людей, которых я когда-либо встречал. Когда вы смотрите им в глаза, то чувствуте, как у вас холодеет кровь — это один из таких типов.

Позже мы узнали, что этих мальчиков куда-то отправили. И мы их больше никогда не видели.

* * *

Первая вечеринка, в которой мне предстояло участвовать, была хаотичной. Команда прибыла пораньше, чтобы начать сервировку столов и всех подготовительных этапов к мероприятию. Нам не разрешили выходить на улицу, и позже в тот же день Пегги отвела нас по очереди в ванную и сделала каждому клизму.

— Только что привезли твой наряд на сегодняшний вечер, — сказала она.

— Хорошо, могу я посмотреть на него? — спросил я.

— Нет, ты увидишь его вечером, — ответила она, — иди и подожди в своей комнате.

В девять часов вечера она вошла в мою комнату с этим нарядом, и протянула его мне:

— Пора надевать.

Пo сути, это были стринги, но в них был вшит карман для наших пакетов. Они были чёрные и выглядили просто отвратительно. Я неохотно надел их и снова стал ждать, примерно до половины двенадцатого ночи. Я понимал, что меня ждёт впереди.

Появилась Пегги, собрала нас, и усадила всех в гостиной. Она достала пачку одноразовых шприцов и начала делать нам инъекции. Я смотрел, как она делала укол одному из мальчиков, и игла сломалась. Я же был последним в очереди, и она взглянув на меня сказала:

— А для тебя ничего не будет. У меня не осталось больше доз.

В то время я ещё не знал, чем это может обернуться для меня, и не слишком беспокоился об этом. Я не понимал, как сильно предстоящее событие может повлиять на меня.

Пегги надела на нас наручники, застегнула на шее что-то вроде ошейника на липучке, соединённой с цепью — такой наш наряд должен был создавать, по сути, атмосферу "рабства". Потом мы вышли из дома наружу, и нас повели в то место в конце острова, где будет проходить вечеринка. Единственной инструкцией для меня было делать всё, что мне прикажут.

То место, куда нас привели, было покрыто красным ковром и разложены большие красные квадратные подушки, а некотрых из нас поместили в "яму". И я заметил стоящего там высокого рыжего парня в хаки, мокасинах и рубашке на пуговицах.

— Он позаботится o вас, — сказала Пегги и оставила нас с ним.

Я думаю, что его рост был около шести с половиной футов, а вес — более трехсот фунтов. Он подошёл к нам со злобным, агрессивным видом:

— Делай, что я говорю, или я надеру тебе задницу! — прорычал он свирепо.

Потом к подошёл другой парень и приказал нам сесть.

— Послушайте, сегодня у нас будут такие правила, — сказал он. — Во-первых, вы всегда остаётесь на спине или на четвереньках, и никогда не встаёте. Если вам нужно передвигаться, вы должны это делать согнувшись, не вставая в полный рост.

Он продолжал:

— Держите рот открытым и никогда его не закрывайте. Вам разрешается закрыть рот только тогда, когда вы находитесь за пределом ковра. И если вы не выполните то, что вам будут говорить сегодня вечером, этот человек заберёт вас и живо выбьет из вас всё дерьмо.

И после этого эти двое ушли, оставив нас троих здесь.

— Мы можем просто полежать здесь некоторое время, — сказал один из мальчиков.

Мы так и сделали и стали смотреть, как проходит вечеринка. Я увидел около сотни человек, которые там тусовались, слушая музыку. А некоторые из них даже принимали наркотики. Там был бар на колёсиках, который разъезжал по территории, предлагая разные их варианты — от кокаина до таблеток и, наверное, ещё что-то такое, чего я не знаю. В Перу мне давали кокаин, и поэтому я хорошо представлял себе, как он действует.

А ещё там был бар с алкоголем, а за ним — что-то вроде сцены. И время от времени мимо проходили люди и смотрели на нас. Все они были хорошо одеты. Ну что ж, — подумал я про себя, — не так уж это и плохо.

Но вскоре подошли несколько парней, сняли с себя штаны и стали засовывать свои члены мне в рот. Затем последовал секс. Это были взрослые мужчины, лет двадцати пяти и старше. По какой-то причине сначала приходили парни помоложе, а потом, по мере продвижения ночи, приходили мужчины постарше. Старшие обычно хотели просто минет. Молодые хотели секса. Иногда использовалась смазка, некоторые мужчины пользовались презервативами. Большинство не пользовались ни тем, ни другим.

В тот момент я не знал, что такое оргазм, и не понимал смысла происходящего. Я начал плакать.

— Прекрати свой скулёж! — прикрикнул на меня один из парней, когда насиловал, и ударил меня по лицу.

Два других мальчика рядом со мной были более терпимыми к происходящему, но, в отличие от меня, они были накачаны наркотиками до состояния полного беспамятства. Им же сделали укол, а вот мне — нет. И по мере продолжения вечеринки, я всё больше и больше раздражался, а гости жаловались на меня и моё скверное "обслуживание".

Позже, один из организаторов вечеринки, оттащив меня в сторону, врезал мне кулаком, сообщая при этом:

— Эй, ты должен хотя бы немного стараться, иначе тебе надерут задницу!

Должно быть, в ту ночь, через нашу яму прошло от двадцати до тридцати мужиков, которые занимались с нами сексом. Иногда выстраивалась целая очередь, и я потерял счёт изнасилованиям. Но большую часть времени мы просто лежали там, мёрзли и ждали.

На следующий день мы получили отзыв о наших услугах. Мне сказали, что я делал всё "сквозь зубы", и что мне нужно поработать над моими оральными услугами. Мне не дали никаких указаний, просто сказали "старайся лучше в следующий раз".

В последующие дни нам разрешалось поглощать те горы еды, что оставались потом от вечеринки. Это было то время, когда мы могли объедаться и не заниматься ежедневными тренировками. Мы все были весьма подавлены произошедшим, пребывая в глубоком стрессе, и старались вообще не вспоминать об этом, утешая себя той мыслью, что пройдёт как минимум несколько недель, прежде чем это вновь повторится.

Шло время, и вечеринки стали проводиться всё чаще — раз в три-четыре недели. Не скажу, чтобы я с этим полностью смирился, но стал относиться к тому что происходило на этих вечеринках более терпимо. Наши мальчики пытались делать вид, что всё нормально, но вот только ничего нормального в этом не было. И лишь Джереми был тем, кто единственный наслаждался всем этим.

Я же ненавидел каждый там миг. Я помню, как видел ту радость, которую Мануэль испытывал находясь с девушками, там в Перу, и чувствовал, что мне есть к чему стремиться. Мне никогда не нравились гомосексуальные отношения, и я делал это исключительно по принуждению, из страха что меня побьют. Единственно, что было во всём этом положительного, так это то облегчение, которое я испытывал, когда видел восход солнца утром на рассвете. Что означало конец вечеринки. После этого нам разрешили несколько дней отдыхать и восстанавливать силы, находясь в своих постелях. Мне это было просто необходимо, потому что мы были после этого всегда в ушибах и ссадинах, а часто и в крови.

Через несколько дней после одной из таких вечеринок Пегги позвала меня наверх. И я поднялся туда к ней от бассейна.

— Шелли, я сегодня осмотрела всех мальчиков, — сказала она, протягивая мне полотенце, — это будет нужно тебе потом.

— Ты собираешься наказать меня? — спросил я её, чувствуя беспокойство.

— О, нет-нет, — заверила она меня, и приказала снять штаны.

Она принесла с собой детское масло, и мне стало интересно, что же Пегги будет с ним здесь делать. А она закурила сигарету, стянула с меня штаны и начала играть с моим хозяйством, пока не вызвала у меня эрекцию. Это был первый раз в моём поростковом возрасте, когда я имел сексуальный контакт с женщиной.

Но что на самом деле она делала, так это измеряла величину моего эрагированного пениса, что было важно для нашего участия в будущей вечеринке. Для этого она использовала мягкий портновский метр. Просто там, по каким-то причинам, был запрос был на мальчиков с маленькими пенисами.

— Хорошо, теперь ты можешь закончить это сам, — констатировала она, и бросила мне полотенце.

И я почувствовал в тот момент глубокое разочарование. Это было лишь только для бизнеса, и ни о каком удовольствии не шло и речи. Но как и всякий подросток, я в своём возрасте имел много чувственных фантазий, и я страстно желал быть любимым. Я не хотел иметь богатство, не хотел иметь большой дом, но всё что мне было нужно, так это иметь подружку, ну или просто получать от кого-то тепло любви. Так, как это делала Пэтчес по отношению ко мне. Или как это было у Мануэля с его дамами.

* * *

Следующая вечеринка была намного, намного масштабнее. Людей на ней было гораздо больше, и продолжалась она весь день. И какой бы наркотик Пегги к нам ни применила, она озаботилась о том, чтобы его было достаточно, и он, без сомнения, сделал своё дело, потому что мы, мальчики, получив его, оказались в состоянии полной невменяемости. В принципе, всё на этой вечеринке проходило как обычно, но только теперь мы были уже в других костюмах — на этот раз в госпитальных, но по-прежнему в наручниках и цепях. И вот тогда я впервые увидел там девушек, наших "коллег", которые были одеты в стиле "Марди Гра" с большими перьями и блёстками. Я не имел возможности их близко разглядеть, но на вид они не казались взрослыми. Они жили в другом доме где-то неподалёку, где их держали в тайне от нас.

Свои первые три часа пребывания в яме я вообще ничего не чувствовал. На той вечеринке было много новых людей, в частности, один доктор. Помню, он тогда подошёл ко мне, и пристально посмотрел в мои глаза.

— Я знаю, чем накачали этого парня, — сказал он, взглянув на мою руку, и привёл название наркотика. Я не помню что именно, но это был какой-то медицинский термин. Этот доктор был просто в шоке от того, что он здесь увидел. Видимо, он впервые оказался на такой вечеринке.

Вновь пришедшие, как правило, участвовали в яме, постоянные же гости обычно просто смотрели.

В другой раз к нам в нашей яме подошла компания женщин. Они не имели желание поучаствовать, но им хотелось посмотреть на то, как мы будем делать между собой нечто такое особенное.

— Можно ли сделать с этими мальчиками то, что мы хотим? — спросила с интересом одна из них.

Вышибала взглянул на неё с пониманием:

— Всё, что вам будет угодно. Они готовы выполнить всё, что ни пожелаете.

И они заставили нас заниматься сексом друг с другом, но хотели, чтобы мы делали это по цепочке. Но это было трудно выполнить технически. Мы не могли поддерживать ритм дольше нескольких секунд, потом цепочка распадалась. Наконец женщинам всё это надоело, и они ушли.

Прошло какое-то время до следующей вечеринки, и я вроде как бы привык к ним. Но в промежутках между ними на меня продолжали поступать жалобы, если дело касалось орального секса — я делал это всё так же плохо. Однажды Пегги подсела ко мне, и Джереми был рядом.

— Послушай, — сказала она со всей серьезностью, — тебе придётся повысить свой уровень, иначе у меня не останется другого выбора, кроме как продать тебя военным. — А в армии у тебя не будет никаких прав, и ты там можешь получишь тяжёлые ранения или, что скорее всего, погибнешь в бою. Ты будешь для них просто расходным материалом, — заявила она, сурово взглянув на меня.

На что я просто уставился на неё, не зная что ответить.

— Ты должен стать лучше в оральном сексе, — сказала в заключение Пегги, пожав при этом плечами, — так или иначе!

— А ты можешь попрактиковаться на мне, — предложил Джереми.

— Ни за что, — сказал я решительно, покачав головой.

— Что ж, отлично, — сказала Пегги, — тогда возвращайся вниз.

Так я и сделал. Я вернулся обратно к бассейну.

На следующий день на улице была великолепная погода. Солнце ярко светило, небо было голубым, и все мы, мальчики, плавали в бассейне, а Джереми смотрел на нас, сидя у трапа.

— А ты иди сюда, — сказал мне Джереми повелительным тоном.

— Во что мы будем играть? — спросил я его.

По своей наивности я думал, что мне удалось наладить какие-то дружеские отношения с мальчиками, но я жестоко ошибался. Не успел я опомниться, как они набросились на меня, надели наручники и затолкали под воду. Плавать я не умел. После моей отчаянного сопротивления они, наконец, позволили мне всплыть, и я смог тогда вдохнуть.

— Зачем вы это делаете?! — воскликнул я, хватая ртом воздух и отплёвываясь.

— Мы будем держать тебя под водой до тех пор, пока ты не научишься сосать член, — заявил мне Джереми.

"Ну и отлично", — подумал я про себя, вынужденно подчиняясь давлению. Хотя, по правде говоря, это не было никакой "правильной практикой". Я думаю, что это было скорее доминирование Джереми надо мной. И вообще говоря, я навсегда остался разочарованием в деле сосания члена. Я ненавидел это до глубины души. Все эти бисексуальные моменты меня совершенно не привлекали, так что я всегда оставался неумелым в этом. Вплоть до самого конца моего пребывания в Сиэтле, где на этих вечеринках я был известен своими проблемами в этой области.

* * *

Предстоящая вечеринка была самой большой, и её организация представляла собой грандиозное событие. Готовясь к этой вечеринке, Пегги несколько недель держала нас впроголодь. Утром мы получали одно яйцо и один кусок тоста, в обед — лёгкий салат с тофу, а на ужин — что-то случайное, но в малой порции. Мы буквально целый день ничего не делали, кроме занятий утренней гимнастикой, а остальную часть дня коротали время у бассейна. Помню, в день вечеринки я увидел, как много всего там было наставлено и подготовлено. Нам впервые предстоял "публичный показ", то есть, теперь нас должны были увидеть тысячи людей.

Нас вывели на эту вечеринку незадолго до полуночи — уже после того, как "основная" толпа ушла. Была уже привычная рутина, с костюмами, инъекцией, и нашим шествием. Но в этот раз всё было немного иначе, потому что женщины, впервые, приняли участие в сексуальных действах в яме вместе с нами. Я помню одну женщину, очень элегантно одетую в деловом костюме, которая сначала смотрела, поощряя мужчин, но потом один из парней схватил её за ногу, и она опустилась на ковер. В конце концов, один из парней склонил её к сексу с ним, и не успели мы оглянуться, как нас стало девять человек, участвующих в этой оргии. И я помню, как меня тогда взволновала эта близость к женщине. Мне очень хотелось заняться с ней сексом, но случилось нечто иное. В палатку ворвался её разъярённый муж и начал бушевать.

— Да что, чёрт возьми, ты здесь вытворяешь!? — закричал он на неё, без конца отвешивая пощёчины, совершенно потрясённый увиденным.

Затем он набросился на нас, раздавая удары насправо и налево. Он был вне себя от ярости.

— Это он пытался заняться сексом с твоей женой! — показывали на меня пальцем парни в нашей яме.

Они это сделали чтобы угодить этому человеку, зная, что кто-то из нас теперь должен быть наказан, и они все дружно решили, что этим кто-то буду именно я. Мужчина очень рассердился, выплеснув всю свою злость на меня, и не успел я опомниться, как меня заволокли обратно в дом. Там была совсем другая компания людей — респектабельных и со вкусом одетых, потягивающих дорогое шампанское и экзотические коктейли, я же предстал перед ними совершенно в ужасном виде — без обуви, без рубашки, и даже без брюк, на мне были лишь крошечные стринги, едва прикрывающие моё хозяйство. Я был отведён на кухню, где там меня встретила Пегги.

— Что у вас случилось? — взволнованно спросила она.

— Oн плохо себя вёл, поэтому он здесь, — сказал управляющий ямы.

— Та-а-ак, в винный подвал его, в компанию к тем, — указала она прислуге.

Этот подвал не был обычным винным погребом. Он был с секретом. В углу кухни над его входом был установлен складной обеденный стол, и чтобы попасть внутрь, нужно было его отодвинуть, сложив, и тогда пол расступался, открывая проход на длинную винтовую лестницу.

— Ты находишься здесь и никуда не выходишь! — прорычал мне охранник сурового вида.

Вот так я и оказался в том тайном подвале, среди людей, похожих на агентов спецслужб. Их было трое. Они были одеты именно так, как и должны быть одеты охранники на секретном посту — строгие тёмные костюмы, наушники, пистолет в кобуре под мышкой, ну, в общем, весь причитающийся набор. Они работали на человека, присутствующего здесь же с ними, и который не замедлил представиться мне:

— Привет, я Дик, — радушно сказал он, и его лысая голова блеснула в тусклом свет.

— Эй, этого мальца удалили с вечеринки за плохое поведение, — бросил охранник через моё плечо. — Oн должен оставаться здесь вплоть до её окончания.

— Да, понятно, — сказал Дик, кивнув ему в ответ головой.

— Я готов сделать всё, что только пожелаете, — предложил я Дику. — Что вы хотите, чтобы я сделал для вас?

— Нет-нет, сынок, — ответил решительно Дик, отмахнувшись от моего предложения. — Я не участвую во всём этом. Я нахожусь здесь только потому, что этот подвал — единственное безопасное место, где я могу спокойно говорить и делать звонки в Вашингтон.

И пока я стоял так в ожидании, Дик подошёл ближе, и разглядывая меня спросил с любопытством:

— Что, этот малыш — клон?

"Что значит клон?" — подумал я про себя.

— Да, это LH1203 (или что-то в этом роде), — ответил один из секретных агентов. — Модель 82-го года.

Дик наклонился, чтобы поближе рассмотреть моё лицо.

— Они изменили его глаза, чтобы они выглядели вот так?

— Нет, насколько я знаю, они именно такие, какими и должны быть в реале.

В тот момент я не понял ничего из этого разговора Дика и его агентом.

Дик улыбнулся мне:

— Знаешь, а тебе повезло, — он ласково похлопал меня по плечу. — У тебя есть шанс отправиться в космос, когда станешь немного старше!

Это был единственный раз, когда я видел Дика. Он поднялся наверх из подвала, и на этом всё. Я знал, что уже побывал на Луне, но мне не разрешалось никому об этом говорить. Слова Дика глубоко затронули меня, и я никогда их нe забывал. Тогда я ещё не знал, насколько глубоко в космос проникла эта программа.

Стоя там под строгим присмотром, я в конце концов устал, сел на пол и забылся сном. Утром пришла Пегги и отвела меня в мою комнату. Я в какой-то мере почувствовал себя счастливчиком, получив в ту ночь "отгул" от своей рабочей смены.

* * *

На следующей вечеринке нам дали напиток с препаратом, который предотвращал эрекцию. Я помню, что гости в тот раз были весьма недовольны, потому что они хотели видеть эрекцию у нас в яме на протяжении всей ночи. Это была последняя летняя вечеринка, а затем наступили зимние холода.

Эта последняя вечеринка проходила довольно скромно. Но там была новая группа парней, которые были солдатами — что-то вроде спецназа. У них было установлено такое правило: что бы ни начал делать один из них, остальные должны были повторять это за ним. Это означало, что если бы один из них захотел заняться сексом с мальчиком, то остальные обязаны были делать то же самое, несмотря на то, что они при этом были натуралами. В ту ночь мне уж очень не повезло, потому что один из этих солдат, занимаясь со мной сексом, в момент эякуляции сильно ударил меня кулаком в правый глаз. Поэтому они все начали заниматься со мной сексом, и я от всех при этом получал удар по глазу. И когда один из солдат, видимо пожалев, просто хлопнул ладонью мне по лицу, то другой солдат, заметив это, подошёл и врезал мне как следует вместо него. И всё это время они вели вот такой разговор между собой:

— Главный дом в сорока ярдах налево, — говорил один.

— Там сарай и взлётно-посадочная полоса, — откликнулся другой.

— Они и не догадываются, что мы к ним проникли! — сказал в шутку третий. — Они совершенно не имеют понятия, кто мы на самом деле такие.

— Hy, а как насчёт этих парней? — произнёс один солдат, указывая на нас. — Они же слышали наш разговор.

— He беспокойся на их счёт, — заверил его следующий, — они не проживут достаточно долго, чтобы рассказать что-либо о нас.

Солдаты определённо были там на задании. Они собирались сдесь, чтобы переговорить друг с другом, потому что наша яма находилась в самом конце. Затем они уходили на вечеринку‚ собрали информацию, а затем возвращались к яме, чтобы всё обсудить. Я не знаю, что это у них там была за миссия, но ничего экстраординарного не произошло ни в тy ночь, ни вообще в течение всего моего оставшегося времени пребывания на этом острове.

Вот такой была эта последняя вечеринка, а потом наступила зима. Это был действительно хороший период, потому что все мальчики получили новую одежду. И у меня скопилось целых три пары джинсов! Но мало того, теперь мы могли больше есть — наш рацион был увеличен, и это было здорово. Не поймите меня неправильно, мы всё равно оставались голодными, но Пегги тогда могла принести нам домашний пирог и мы имели возможность лучше питаться. Поэтому это было, в общем-то, приятное время года.

Зимой 1986-1987 большинство мальчиков уехало — нам было сказано, что их отправили на большие вечеринки в другие дома, и в какой-то момент нас осталось всего трое. И мы почувствовали, что можем теперь немного передохнуть. Но как только наступит потепление, приедет новая группа ребят, и нам придётся вновь принимать утренние таблетки, съедать одно яйцо с одним куском тоста и стаканом апельсинового сока, и снова начать заниматься гимнастикой.

Когда наступила весна, то кто-нибуть приходил и сообщал нам расписание будущих вечеринок на которых нам предстояло "работать". К этому времени я был уже опытным ветераном и одним из старших ребят в группе. И меня, так сказать, "повысили", то есть поручили мне другую роль: не только быть в яме, но, — и это было для меня новым, — я мог свободно подходить к гостям. При этом я должен был предлагать свои услуги всем желающим, но когда я это делал, то все в основном отказывались. И это была более лёгкая работа по сравнению с ямой.

Однажды, когда мы вышли на террасу для утренней гимнастики, нам как обычно дали стакан воды и маленький пластиковый контейнер с таблетками, которые мы должны были проглотить. Что это были за таблетки, может быть стероиды, или какие-то обезболивающие, а может таблетки для похудения, или какие-нибудь витамины, кто знает. Но в этот день их обычный состав был изменён. И вот от приёма этих таблеток мне вдруг стало плохо. Я пожаловался на то, что у меня заболел живот, завершил тренировку и промучился так до конца дня. На следующее утро мне стало ещё хуже. Я спросил, нельзя ли как-нибудь вернуться к старым таблеткам. Тогда Пегги сделала запрос по этому поводу, и ответ был отрицательным. На третий день мне стало так плохо от этих таблеток, что у меня началась рвота, и я не смог выполнить тренировку. Было решено формулу не менять, и что если я не смогу выполнять свои прежние обязанности, то меня, в таком случае, отдадут военным.

Когда Пегги звонила по телефону, я слышал её разговор из другой комнаты:

— А может мы просто вернём его на старые препараты? — спросила она в трубку.

Закончив звонок, она выглядела весьма расстроенной.

— Что случилось? — спросил я.

— Ты уходишь, — сказала она раздражённо. — Тебя продают военным.

За всё то время, что я провёл с Пегги, между нами установилась какая-то особая связь. Она была добра ко мне во время моего пребывания там. Она выглядела обиженной и опечаленной, услышав эту информацию. Её лицо осунулось, и она выглядела ужасно. Из-за "гиперсексуального" окружения, в котором я находился, я стал в каком-то смысле "притягиваться" к Пегги. Мне тоже было бы грустно расстаться с ней. Но, узнав об этом, она стала игнорировала меня в течение оставшихся двух недель. Я был для неё, так сказать, ходячим мертвецом. Когда я говорил ей "доброе утро" или "привет", то в ответ ничего, как будто я был призраком.

Вскоре после этого, где-то дней через десять, ребята распрощались со мной без всяких церемоний. Многие из них заявили, что не будут скучать по мне и скатерью дорога. А некоторые сказали, что меня им будет не хватать. Я же ответил всем, что мне жаль расставаться с ними. А когда спросил у Пегги, будет ли она скучать по мне, то она сказала, что не будет, и что хотя она и заботилась здесь обо мне как мать, она меня совершенно не любила, потому что я просто собственность

Возник спор о том, кому поехать с нами, но Пегги заявила категорически, что больше никто не едет. Она усадила меня в машину, и тогда я окончательно понял, что вот и настал день моего отъезда. Я был в восторге от того, что уезжаю из этой лишённой доброты и любви холодной жизни, и не мог дождаться того момента, когда же, наконец, я окажусь в армии — я верил, что мне там будет намного лучше, чем в этом ужасном месте.

Мы с Пегги тронулись в путь. Помню, как я радовался, глядя в окно, что мне никогда уже больше не придётся возвращаться в этот ненавистный мною дом. А когда мы проезжали мимо, я заметил того бездушного садовника, который возился там возле свой круглой клумбы. Именно тогда, увидев его, я окончательно и осознал, чего я был по-настоящему лишён во всё время моего пребывании на этом острове — мне не хватало любви. Мне казалось просто невозможным, что этот мир может существовать, когда все люди в нём настолько эмоционально холодны и бесчувственны.

Когда Пегги перестала разговаривать со мной, мне там стало совершенно невыносимо. Несмотря на то, что я с нетерпением ждал отъезда, я также очень боялся того, что может ожидать меня в будущем. В глубине души у нас присутсвует страх оказаться в армии. Мы были запрограммированы помнить, что в этом случае для нас существует вполне реальный шанс быть убитыми. Но я знал, что, в конечном итоге, мне будет всяко лучше находится где угодно, чем в том месте, где я был сейчас. Моё пребывание здесь, хоть и являлось причудливой смесью жестокого обращениея и какой-то стабильности, но было, о чём я могу сказать со всей определённостью, духовно разрушительным. Тогда как в Перу меня любили. Патчес проявляла ко мне заботу и ласку. Данное же место, которое хоть и работало весьма эффективно, не приносило абсолютно никакой радости. Здесь не было места для душевной теплоты, никогда.

Мы проехали несколько часов. Когда начало смеркаться, мы свернули на парковку за каким-то большим складом, где нас уже поджидали военные в своём грузовом фургоне. Я вышел из машины, едва совладая с собой, а Пегги о чём-то поговорила с ними. После чего они завели меня внутрь фургона, заставили лечь и сделали мне укол. Это было моё последнее воспоминание о том периоде времени, когда я постоянно находился на Земле, учавствуя в том, что, как я узнал позднее, называлось "Программа возвращения к карьере" (Career Return Program).

7. Арена

Когда я проснулся, когда мы уже были в полёте. Это был практически тот же корабль, который в первый раз доставлял меня на Луну. Я со своего места мог видеть через широкий проход несколько подростков, вероятно, лет шестнадцати-семнадцати, а также взрослых в форме. Я вспоминаю, что при прохождении пропускных пунктов сопровождавшие меня офицеры говорили о том, что в проездных документах не был указан мой возраст. И на вопрос сколько мне лет, я дожен был всегда отвечать, что мне семнадцать, хоть я и знал, что это не так.

Салон этого судна, в отличие от других моих полётов на Луну, был переполнен. Рядом со мной сидел человек в форме ВВС. Он что-то укладывал в своей сумке, стоящей на полу у его ног, но увидев, что я уже проснулся, обратился ко мне со словами:

— Это я принёс тебя сюда, но ты можешь и сам ходить здесь свободно.

Он сказал мне, что на сиденье передо мной есть пакет, на тот случай если меня вдруг начнёт тошнить в полёте. Я взглянул на сиденье, и увидел на нём вышитый логотип, заметив при этом, что самолёт-то довольно старый.

— Ну, вообще говоря, это не самолёт, но да, он уже далеко не новый, — ответил мне военный.

Я посидел так с минуту, собираясь с мыслями. И мне вдруг захотелось похвастаться:

— А знаете, я был на одном из таких раньше, давным-давно. Вероятно, тогда они только начинали летать.

Он посмотрел на меня и рассмеялся. Я потрогал рукой вышивку логотипа.

— B прошлый раз это было не так мило. Мы летим на Луну?

На что тот сказал:

— Этот логотип устарел. Теперь это "McDonnell Douglas", но они, вероятно, никогда не поменяют его на новый. Ты знаешь, что означает этот логотип? И что он вообще собой представляет?

Он указал на ракету, стартующую с планеты. Я отрицательно покачал головой.

Тогда он попросил меня угадать. Я был в затруднении, и предположил:

— Это была ракета, которую они запустили на Луну?

На его лице отобразилось разочарование, и он накловшись к своей сумке, пытался там что-то отыскать.

— Нет, это не так, — ответил он мне. — У меня где-то здесь был старый логотип.

Он потратил, казалось, целую вечность, чтобы найти то, что ему было нужно. Он как одержимый, несколько раз перерыл всю свою сумку, пока, наконец, не отыскал какой-то скучный документ, в верхней части которого был изображён логотип, но в другой своей версии уже с самолётами — один из которых летел вверх, прочь от Земли.

— Bот это самый ранний логотип, который был ещё до того, как ты родился. Как ты думаешь, что он означает? Это символично.

Я снова предположил:

— Они посещали Луну задолго до того, как я родился?

— Да, это верно, ты ещё не совсем безнадёжен. Мы летаем на Луну уже очень и очень давно.

Прошло полчаса. Я ничего не делал, просто сидел на своём месте, чувствуя себя в тот момент неважно. Я размышлял о том, что вот теперь мне предстоит оказаться в армии. И я тогда задал вопрос, буду ли я принимать участие в боевых действиях, и могу ли я при этом погибнуть. На что он мне ответил, что есть вероятность обоих вариантов развития событий. Я спросил, как меня теперь будут звать, и он сказал, что у меня будет порядковый номер, и что со временем у большинства парней обычно появляются какие-нибудь прозвища. И, насколько я понимал, в нашем отряде не будет женщин.

Стены корабля стали прозрачными, и, похоже, я пропустил на этот раз комментарии пилота о том, где мы находимся. Я увидел, что мы летим рядом со зданием на Луне, имеющим форму трапеции. Мы были так близко к поверхности, что на этот раз я не смог его как следует разглядеть. Наш корабль залетел в ангар, который находился в кратере сбоку от трапеции здания, и медленно подрулил к пристроенному коридору-телетрапу. Несмотря на то, что мы находились в отсеке ангара, там всё ещё был вакуум, то есть воздуха не было. Люди находились там в полностью герметичных костюмах со шлемами.

В телетрапе, который пристыковался к нашему самолёту, был кислород и гравитация, поэтому мы могли с борта попасть прямо на базу. Я был разочарован, потому что теперь, когда я стал старше, мне захотелось подробно рассмотреть наш корабль со стороны, но мне это не удалось сделать, поскольку в телетрапе не было окон.

Оказавшись внутри, меня сразу же отделили от остальных пассажиров и отвели в медицинскую зону. Она выглядела как обычный госпиталь. Помню длинные коридоры с окнами в палаты по обеим его сторонам. Здесь меня подвергли медицинскому осмотру. Это было стандартное обследование: измерение давления, температуры, дыхания. Через час меня положили на стол, где мне делали какую-то операцию. Для проведения некоторых операций меня привязывали, возможно даже обездвиживали, но не усыпляли. Я всё чувствовал, но если говорил при этом, что мне больно, они просто продолжали делать своё дело, заявляя, что это не имеет значения, поскольку я всё равно ничего не вспомню.

Я просыпался на больничной каталке и лежал там часами. Потом мне делали следующую операцию. Так продолжалось первые два-три дня. Большинство операций проводилось на затылке и груди, иногда на спине. Меня вскрывали и вживляли в тело какие-то предметы. Это было очень больно и мучительно, сущий кошмар.

Операции проводили высокие серые инопланетяне. Они выглядели как обычные серые, но были крупнее их. Также на операциях присутствовали и маленькие серые. Все они были абсолютно бесчувственными и жестокими. У них не было ко мне никакого сострадания. Они обращались со мной так, как обращаются с подопытными животными, лишёнными каких-либо прав. Я был там для них просто рабочим материалом.

Мне отвели небольшую комнату с постелью, схожую своим видом с тюремной камерой — на бетонный полу лежало одеяло размером два на три фута. Меня кормили каким-то собачьим кормом из металлической миски. Раз в несколько дней приходил высокий белый инопланетянин и уводил меня в комнату, чтобы обмыть холодной водой из шланга. Между каждым походом на операцию или в комнату со шлангом мне разрешали сходить в туалет, который был усторен там для меня в виде тазика, в который я мог пописать или сходить по-большому.

Наконец, меня привели в зал, где были выстроены в ряд компьютерные блоки. Это было похоже на компьютерный класс в студенческом городке. Основное отличие заключалось в том, что здесь работали только высокие серые, и свет был устроен как-то по-другому. Там освещалась только та область, где проводились работы, а вокруг неё было темно. Но это был не прожектор. Этот свет не был похож на тот, что исходит от привычных нам источников света. На компьютерной установке было расположено кресло, прямо перед монитором. Это место было устроено так, что там имелся упор для подбородка и приспособление, к которому можно было прижиматься лбом, что очень напоминало медицинскую установку оптометриста. И я был к ней пристёгнут, а возле моих ушей находились динамики. Потом мне ввели какой-то препарат, но по сравнению с другими наркотиками, которые мне давали прежде, он был довольно слабым и вызывал лишь лёгкую эйфорию.

После того как эту установку включили, колонки несколько минут воспроизводили бинауральный звук. Затем на экран стал выводиться фильм по боевой мотивации с примерно таким сценарием: группа мальчиков идёт по улице, а к ним приближаются хулиганы. Хулиганы нападают на вашего друга, а затем в видео задаётся вопрос с выбором вариантов ваших дальнейших действий. В варианте "А" вы все убегаете, в варианте "Б" вы молите их о пощаде, ну и так далее. И вы должны были выбрать подходящий вариант ответа, указывая на него глазами. Любой ответ, не связанный с активными действиями, считался неправильным. Так они проверяли мою реакцию "дерись или беги", и одновременно учили меня выбирать "дерись" — не убегать от опасности.

Со временем сценарии становились всё более жестокими. Через некоторое время в вариантах ответов появилось оружие и боевые ситуации — безнадёжные сценарии. В них нужно было пожертвовать своей жизнью, чтобы спасти друга (под которым, как меня учили, подразумевался любой человек, имеющий надо мной власть). А потом бы все праздновали мой геройский поступок. Мне показывали сцену парада, очень пошлую, но со временем это давало желаемый эффект — я чувствовал, что мне очень хочется, чтобы возникла такая ситуация, когда я мог бы пожертвовать собой, и был бы отмечен после этого почестями.

Это происходило снова и снова, в течение нескольких дней. Иногда в фильме рассказывалось о тактике, например, о том, как скрытно подойти к человеку. Я смотрел фильмы один-два дня, потом мне делали операцию. Потом снова кино. Весь процесс длился недолго, как мне тогда казалось, однако большую часть времени я находился под действием наркотиков. Если прикинуть, то в общей сложности около месяца. Комната для видеообучения была большой, и там иногда находились другие люди, которые проходили такое же обучение, но не рядом со мной.

Места моих ран после операции находились в основном на задней стороне тела, поэтому я не мог их видеть. Для заклеивания мест разрезов использовалась специальная медицинская лента. Так же я знаю, что у них была особая мазь, применение которой во много раз ускоряло заживление ран.

Так же у них там был аппарат, на котором мне измеряли силу и амплитуду движений. Я это запомнил только потому, что за всё время моего пребывания там, это была единственная по-настоящему забавная процедура. Представьте себе тот рисунок Леонардо да Винчи, где фигура человека вписана в круг, но с кольцами закреплёнными на руках и ногах, которые держат каждую руку и ногу по отдельности и двигают их во всех направлениях. Раньше на карнавалах были такие штуки, к которым можно было пристегнуться, и они кружили и вертели тебя во все стороны. Устройство создавало разнонаправленное переменное натяжение, которому я должен был сопротивляться. Таким образом можно было измерить силу и амплитуду моих движений. Техники потом фиксировали показания моих данных на экране прибора в режиме реального времени. А когда я задавал им вопрос о том, как у меня дела, силён ли я, они отвечали коротко: "Нет".

Однажды меня и ещё десять или двенадцать человек из моего "класса" повели в ангар, погрузили на небольшой корабль, который и доставил нас на поверхность Луны. Полёт длился, наверное, минут пятнадцать. Этот корабль или самолёт был похож на грузовой, и на нём не было окон, так что мы не могли ничего видеть во время полёта. Мы сошли с борта прямо в помещение, похожее на спортзал. Оно было очень хорошо освещено, в отличие от других зданий на Луне. Я помню, как был тогда поражён размерами этого зала. Я думал, что на этот раз у меня будет возможность разглядеть аппарат, на котором мы летели, но нас сразу же вывели в коридор.

Нас постороенных в шеренгу потом долго держали там в каком-то в небольшом коридоре. Наконец, пришёл офицер, и повел нас за собой по нескончаемой веренице коридоров. Нам приказали не поднимать головы, смотреть лишь под ноги и идти друг за другом. Мы вошли в лифт, где нас всех поставили лицом к стене. Выйдя из лифта мы попали в другой длинный коридор, по которому мы вскоре дошли до двойных металлических дверей. Там стоял человек рангом пониже, в камуфляжных штанах и берете. Он заставил нас встать по стойке "смирно" и, казалось, был чем-то разозлён.

Мы прождали там, кажется, час, потом к нам подошёл другой человек и вручил каждому по банке, похожей на полуразмерный баллон краски. Сверху там была большая кнопка.

Офицер сказал нам:

— Не нажимайте на эту кнопку! Сейчас здесь ничего не произойдёт, но когда вы войдёте в эти двери, эти банки будут автоматически взведены, и вот тогда, если вы нажмёте кнопку, вас немедленно разнесёт на куски. Если вы столкнётесь с чем-то за этими дверями, что должно быть таким образом взорвано, вам не следует бросать это в них, но вы должны будете подойти к этому вплотную, и уничтожить его, чем бы оно там ни являлось, вместе с собой. Думайте о своих друзьях, что находятся рядом с вами, и спасайте их жизни, отдавая свою собственную.

На этом наш боевой инструктаж был закончен. Он выстроил нас у стены в шеренгу, а сам стал позади устремив взгляд на дверь, к которой нас вели. Некоторые начали тихо переговариваться между собой, и офицер им не препятствовал, но когда мы все разом загалдели, он приказал нам замолчать. Через несколько минут двери открылись. Я стоял в дальнем концу шеренги, и мне было страшно, но я был всё же уверен, что здесь ничего ужасного со мной не случится. Я говорил себе, что это очередное страшное событие, через которое мне предстоит пройти, как в тот раз с огнём и маской, и что, в конечном счёте, со мной всё будет в порядке. Парни идущие впереди были весьма напуганы, и офицеру сзади пришлось кричать на них, чтобы мы начали заходить внутрь.

Как только мы все вошли в ту дверь, она за нами закрылась. Мы оказались в большом зале, где на бетонном полу был насыпан слой песка. Размером этот зал был, наверное, со школьную баскетбольную площадку. С потолка светили мощные лампы, так что невозможно было поднять взгляд без боли в слезящихся глазах. По моим ощущениям там находились зрители, но я не мог их разглядеть из-за яркого света. Они размещались, наверное, в футах двадцати пяти над ареной.

С потолка, удерживаемая тросами, свисала огромная металлическая сеть с кабелями. Всё выглядело так, будто её можно было быстро опустить вниз, чтобы отгородить арену от зрителей. Публика вверху смеялась и переговаривалась, ожидая начала. Мы сгрудились недалеко от двери, через которую вошли. Но вот раздался звук зуммера, и ворота в другом конце комнаты отворились. Через несколько секунд оттуда медленно выползло огромное насекомое. Весом, по виду, фунтов четыреста-пятисот, высотой футов пять, и в ширину, где-то, футов десять. Своим видом это насекомое походило на муравья. На нём имелся полосатый рисунок, как у тигра, но более яркий, и эти полосы были в основном на задней части. В основном же он был бежевого цвета. На большой круглой голове было несколько пар жвал и множество глаз. Эти ужасные жвалы располагались возле рта и были похожи на огромные ножницы.

Мне не довелось подходить к нему близко, но помню, что оно внушало мне дикий ужас. Оно двигалось очень медленно, как будто тоже было напугано. Мы все жались друг к другу, как перепуганные до смерти дети. Каждый из нас прилагал отчаянные усилия, чтобы не оказаться впереди. Я находился в середине всего минуту, а потом меня вытолкнули вперёд группы. Я застыл впереди, прижимаясь спиной к стене мальчишек. Этот ужасный жук был на значительном расстоянии от нас и не двигался в нашу сторону.

Из толпы зрителей стали раздаваться крики:

— Вы все там сдохните, ублюдки! Вперёд, ссыкуны, мы хотим видеть кровь!

Я не мог поверить в то, что слышал. Я подумал, неужели мы все сейчас умрём? Жук начал вести себя так, словно понял, где он сейчас находится. Сначала он обследовал пространство вокруг себя. Но потом он заметил нас и начал медленно ползти в нашу сторону. Он двигался вдоль стены по направлению к нашей группе, а мы, прижавшись к стене в противоположном углу зала, пошли в сторону от жука к воротам, через которые он здесь появился. Мы изо всех сил старались держаться как можно дальше от него, но эта ужасная тварь стала двигаться к нам более решительно. И я помню, как прикидывал тогда, что будет, если я подбегу, нажму на кнопку и взорвусь вместе с ним. Но я боялся, что он сможет с помощью передних ног удержать меня на расстоянии, и я там погибну зря.

Но в следующее мгновение вдруг один из мальчиков на полной скорости ринулся на него с бомбой в руках, как футболист с мячом, и, налетев на него, взрывом разнёс и себя, и голову жука на куски. Жук содрогнулся в смертельных конвульсиях, и рухнул наземь. А мальчик, разорванный в талии пополам, лежал с ним рядом там на песке в куче кровавых ошмётков.

Толпа зрителей бесновалась и ликовала. Дверь, в которую мы вошли, открылась, и люди стали вбегать на арену. Нас построили в шеренгу, а люди в медицинских халатах склонились над лежащим на земле мальчиком, и начали с ним работать.

После этого нас всех отвели обратно в комнату, где стояло около двадцати медицинских кроватей, и накормили. Вошёл офицер в сопровожднении своих сотрудников, и они начали обсуждать между собой произошедшее событие, как будто нас там и не было. Они были возбуждены, говорили о том, что этот проект будет иметь огромный успех, и рассказывали о грандиозных планах, которые теперь могут будут реализованы.

Нам провели небольшое медицинское обследование — измерили пульс, температуру, артериальное давлениеэ. После чего пришла медсестра с пакетами одежды для нас. Мы были в тёмно-синих комбинезонах, она же выдала нам рабочего вида тёмно-синие брюки и белую хлопчатобумажную футболку, чтобы мы это надели. Обувь была на резиновой подошве. Одежда оказалась мне впору.

— Можете переодеться прямо здесь, — сказала она и сразу ушла.

Мы все там переоделись, и вскоре легли спать.

На утро нам сообщили, что тот отважный мальчик остался жив. Там у них на Луне была особая технология, позволяющая восстанавливать тела, даже если они были разорваны на куски. В награду за свой поступок он получит более лёгкую работу, по сравнению с той, что будет у нас.

8. Корпорация "Марсианская колония"

На следующий день нас провели на корабль с широкими рядами сидений. Этот корабль, похоже, был той же модели, что и тот, на котором мы летели с Земли на Луну, но не такой новый, или, по крайней мере, не такой роскошный. Кроме того, он был больше. На каждом третьем ряду сидений имелись хромированные перекладины, поднимающиеся от пола к потолку. Здесь была такая же планировка, что и на том корабле, но стены были другого цвета, как и ткань на сиденьях, а кресла были не такими мягкими. И в этом рейсе было мало пассажиров, так что салон был в основном пустой.

С одной стороны сидели все те ребята, с которыми мы участвовали в одной программе. А в другой стороне салона разместились ещё пятнадцать или двадцать парней, которые по виду были старше нас, но примерно одного возраста. Казалось, что всё это было для них привычно, и они чувствовали себя вполне уверенно. Под этим я подразумеваю, что они, похоже, знали, куда мы летим и что им там предстоит делать. Тогда как наша группа, напротив, не получила ни предварительного инструктажа, ни каких-либо разъяснений, кроме указания следовать приказам. Это вызывало общее чувство беспокойства относительно того, что нам предстоит делать.

Наши ребята шутили, что хромированные стойки между сиденьями — это шесты для стриптиза, и я тогда не знал для чего они на самом деле нужны. Но позже мы поняли, что эти стойки были установлены рядом с сиденьями для того, чтобы в случае возникновения невесомости или какой-либо аварийной ситуации пассажиры смогли бы соориентироваться и ухватиться за них.

Кроме этих наших двух групп, корабль был практически пуст. Наша дюжина ребят, несколько офицеров и та весьма шумная компания солдат, что расселись возле окон, и которые, видимо, проводили много времени вместе, поскольку держались между собой вполне по-приятельски.

По громкоговорителю заговорил командир корабля:

— Мы отправляемся в рейс на Марс. Наше путешествие не займёт много времени, всё полностью готово к полёту.

Корабль тут же взлетел, все окна стали прозрачными, но, к моему сожалению, я там ничего не увидел, кроме одной черноты. Не помню, было ли там искривление времени, потому что я ничего такого не почувствовал, но на орбите Марса мы оказались, по моим ощущениям, примерно через пятнадцать минут после взлёта.

Я выглянул в иллюминатор, и вот оно — красный пейзаж, разрежённость пространства. Марс. Парни были просто в восторге.

Через несколько мгновений по громкой связи прозвучала речь командира корабля:.

— В настоящее время мы находимся на орбите Марса. К сожалению, нам предстоит небольшая задержка, поскольку у нас нет разрешения на посадку, поэтому мы остаёмся на орбите до тех пор, пока не получим сигнал, что путь свободен.

После того как мы просидели на своих местах не менее двух часов, к нам подошёл человек в форме и сказал, что это всё ненадолго, и что мы можем встать и сменить место, или сходить в туалет, если хотим. Большинство мальчиков двинулись к стенам самолёта, откуда можно было наблюдать за обстановкой за бортом. Я помню чувство постоянного страха, я всего боялся, и у меня не было особой смелости в общении. У меня было желанеи поговорить с другими мальчиками, но я не осмеливался заводить друзей. Я помню, как сидя там, безуспешно пытался уговорить себя встать и просто пройтись по салону, прокручивая в уме все возможные при этом негативные варианты развития событий. Типа того, что это кому-то не понравится, и со мной может случиться что-то плохое. Ведь буквально за день до этого они все пытались бросить меня на съедение тому страшному жуку. Поэтому у меня не было никаких оснований полагать, что теперь ко мне будут относится иначе. И я решил, что мне будет безопаснее и лучше оставаться на своём месте.

Прозвучало новое сообщение командира по громкой связи.

— Теперь, поскольку мы были вынуждены отложить нашу посадку на Марс, и вы были при этом весьма терпеливы, я хочу устроить для всех небольшое развлечение! — сказал он. — Сейчас я отключу притяжение, и вы сможете испытать состояние свободного полёта. Вас ждёт невесомость! В вашем распоряжении будет пять минут. И в дальнейшем я сообщу, когда будет вновь включена система искусственной гравитации.

Я остался сидеть на месте, пристёгнутый ремнём безопасности. Это была та же ситуация и те же чувства, что и раньше. Я хотел отстегнуться и попытаться взлететь, но страх, сидевший глубоко внутри меня, взял верх. Я помню, что как парализованный смотрел на то, как старшие парни летали в противоположной стороне салона. Они делали кувырки и пируэты, толкая друг друга от одного хромированного поручня к другому. Казалось, что это было лучшей забавой во всей их жизни. Я же был скован страхом.

He успел я оглянуться, как пять минут истекли. Годы спустя, я жалел о том, что не отстегнул тогда ремни. Позже, когда я служил на корабле, у которого было гравитационное искажение на одной из лестниц между палубами, я каждое утро спускался по ней на свой рабочий уровень, совершая трюковые прыжки сверху вниз через поле с силой тяжести в одну треть. И это был мой единственный шанс ощутить нулевую гравитацию, что была во время того нашего полёта на Mapc. И вот, наверное, именно поэтому данное событие так врезалось мне в память.

Когда же наконец нам дали разрешение на посадку, мы залетели в открытый ангар, потом спустились по ступенькам телетрапа в коридор на другой его стороне, и направились к двум стоящим там офицерам.

— Оу, оу, — один из них поднял вверх руку. — Притормозите-ка здесь.

Они отделили старших парней от нашей группы, и мы забеспокоились. А они накинули нам на головы мешки:

— Теперь, возьмите друг друга за руки и двигайте все вперёд, — приказали они. — И без фокусов!

Я было запротестовал:

— О, подождите, а нам обязательно нужно надевать эти мешки?

Но ответа не последовало.

Hac взяли на борт меньшего шаттла и доставили на так называемую передовую базу, что означает, что она расположена в непосредственной близости ко всяким опасностям, затерянная где-то на дальних рубежах Марса. Я ощущал, что мы находимся в крошечном корабле, несмотря на то, что моя голова была всё ещё накрыта мешком. По характеру движения этого корабля, я чувствовал отличие данной посудины от большого воздушного лайнера.

Наш челнок спустился и нырнул под землю. Ангар, как и вся база, находился под поверхностью планеты. Мы вышли из корабля прямо на базу, где была атмосфера. Здесь сняли наши мешки, и я увидел, что мы стояли выстроенные в шеренгу внутри здания. Там были морские пехотинцы в форме, они провели нам перекличку и проверили наличие того снаряжения, что дожно было быть у каждого из нас. Они нам сами сказали, что они морские пехотинцы.

— Добро пожаловать, — сказал старший морпех, — вы прибыли на передовую базу. Вы являетесь составной частью нашей программы, и здесь вы будете известны, как Орбитальный отряд.

Он повернулся к своему младшему коллеге:

— Сейчас Чак даст вам ориентировку, и проводит вас до места вашей дислокации.

Затем этот морпех ушёл, и Чак, который выглядел гораздо менее официальным, чем этот его коллега, сказал, слегка кивнув нам головой:

— Идите все за мной.

И Чак повёл нас в экскурсию по объекту.

— Итак, сейчас мы находимся на втором уровне базы, всего же их пять. — При этом он усмехнулся, и повернувшись к нам добавил:

— Послушайте, прямо сейчас, я очень быстро подведу для вас итоги всей этой экскурсии. На верхних уровнях расположено всё самое интересное, а нижние три уровня чертовски скучны, и вы, ребята‚ будете на самом нижнем.

Ну вот, это просто замечательно.

Потом мы немного там прошлись, и один из парней рядом со мной спросил с любопытством, обращаясь к Чаку:

— А что находится на тех двух верхних уровнях?

— Ну, там находится лётный ангар, где хранятся все наши машины и лётные аппараты, — начал Чак, — также там размещается лазарет, хранилище снаряжения и амуниции, и всё такое прочее. Тогда как на нижних трёх уровнях располагается администрация и жильё.

Эта база была очень странным местом. Здесь всё было обозначено разными цветами: синим, оранжевым, жёлтым, красным. Разноцветные линии шли вдоль пола и кирпичных стен, а также был разный цвет у фурнитуры и дверей в корпусах и помещениях на каждом уровне. Они служили ориентиром для перехода из одного места в другое. Вы должны были следовать вдоль линии того цвета, который соответствует месту вашего назначения, что было похоже на ту систему, что используется в начальной школе. Казалось, что это место было выстроено для размещения гораздо большего количества людей, чем было там сейчас.

Чак продолжал свои объяснения:

— Мы используем латинскую аббревиатуру для обозначения каждого уровня. Так, нижний уровень — это альфа, за ним следует бета…

Всё было так запутано, что это всегда было темой для разговоров между нами — эта совершенно тупая планировка данного объекта.

— Это просто глупо, — мог бы сказать кто-нибудь из тех парней, с которыми я там был. — Почему нужно было обозначить высший уровень базы как "эхо", а не "альфа"?

И это было одним из тех моментов, которые мне тоже казались лишёнными всякого смысла.

Потом мы на лифте спустились в столовую, где уже собралась куча солдат и офицеров.

— Ууууууу! — закричали они при нашем появлении. — Посмотрите-ка на этих девочек!

И они все дружно принялись насмехаться над нами.

— Да ну, не обращайте внимания на этих парней, — быстро сказал нам Чак. — Просто пойдём дальше.

Так мы и сделали, и он привёл нас по небольшому пандусу наверх в просторную комнату, которая выглядела как обычный офис, с отгороженными ячейками и всем прочим, только вместо столов там были установлены армейские койки.

— Итак, парни, — сказал Чак, — располагайтесь здесь, ложите свои вещи и отдыхайте. Скоро кто-нибудь придёт за вами и отведёт на ужин.

И мы кинулись занимать места. Минут через двадцать за нами зашёл человек чтобы отвести нас на ужин. Это был стандартная столовая — типичная линия вдоль стойки буфета самообслуживания с одним работником из персонала. Мы могли сами себе набрать небольшое блюдо — одну ложечку этого, одну ложечку того. Еда была похожа на ту, что можно получить в обычной школьной столовой: стейк Солсбери, морковь кубиками, картофельное пюре и всё тому подобное. Основная часть буфета была пуста, что лишний раз указывало на то, что это место было создано для большого количества людей.

Мы выбрали ближайший к стойке столик и сели, и тут же получили замечание от сопровождавшего нас офицера:

— Нет, нет! Вы не можете сидеть за этим столом. Вы должны сесть за жёлтый стол, вон там.

Что, в самом деле, даже в столовой нужно было придерживаться цветовой маркировки? Ну да, конечно, здесь на полу были начерчены цветные линии, которые вели вас к вашему столу соответствующего цвета.

— Почему мы должны сидеть за жёлтым столом, когда другой ближе? — спросил один из парней рядом со мной.

— Потому что здесь нет розового, — сказал один из солдат.

И все они разразились громким смехом, считая ответ весьма остроумным. Затем трое солдат в футболках и камуфляже подошли к столу, за который мы сели, и смели всю нашу еду на пол.

— Теперь ешьте! — приказал третий солдат.

Я просто стоял там, яростно глядя на них. Я был в бешенстве.

— О-о-о, вот так! И что же тут у нас? — Один из них насмешливо взглянул на меня.

Я же просто стоял там, по-прежнему злобно гляда на него. Но здесь вмешался другой солдат, который был немного выше по званию, чем этот третий:

— Да ладно, послушай, — сказал он. — Просто подними свою тарелку, такое случается здесь со всеми новичками. У тебя же всё ещё есть еда, ты не останешься голодным.

Но уж я точно не собирался есть с пола. К счастью, мне удалось немного откусить от своей порции, прежде чем еда была сброшена вниз. И я не стал подбирать еду с пола. Тогда один наших, более покладистый парень, поднял мою тарелку, и протянул её мне. Я же просто выбросил её в мусор. Я не хотел ничего из этого есть.

В конце концов, мы вернулись в нашу комнату, где нам показали душевую и туалет. Но там, почему-то, не было туалетной бумаги, а вместо этого были установлены биде.

— А где здесь туалетная бумага? — спросил один из парней.

— Ну, сынок, ты на Марсе, — услышал я ответ офицера. — У нас здесь много воды, но совсем нет деревьев.

Хотя там и имелся пустой держатель для рулонов. А несколько дней спустя кто-то всё-таки принёс нам немного туалетной бумаги — один рулон. Какая роскошь.

В туалете были отдельные кабинки, а в общем душе — четыре или пять душевых леек. И там была горячая вода, много воды. Да, воды на Марсе было хоть залейся.

Первые несколько дней мы ничего не делали. Мы просто сидели там, абсолютно не зная чем себя занять. У нас не было телефонов, и нечего было читать. Я думаю, что мы все были в некоторой степени психически нездоровы, раз смогли выдержать такие длительные периоды бездействия.

Но вскоре всё завертелось. Нас начали усиленно готовить к походной миссии. К нам приходил офицер и проводил нам утренние тренировки, заставляя бегать кругами по коридору. При этом нам сообщили, что нашей группе предстоит учавствовать в боевых действиях. А однажды они взяли троих парней на целый день. Когда же те вернулись обратно, то мы, естественно, спросили их о том, что они там делали. Они ответили нам, что отправлялись в пеший поход по поверхности планеты, добавив при этом, что там было тепло, солнечно и очень красиво.

Мне выдали ярко-белый прорезиненный костюм, который был снабжён "поясным блоком", способным сделать три инъекции. На нём был переключатель, который следовало включить, прежде чем сработают кнопки инъекций. Эти инъекции вводились в бедро и блокировали чувство боли, давая при этом невероятный прилив энергии. У солдат же на их поясах имелся ещё и дополнительный комплект инъекций, помимо наших трёх.

— Эти инъекции теперь у нас на вооружении, — сообщил нам один из наших начальников.

Вы не могли просто нажать на кнопку и сделать себе инъекцию. И эти уколы, и кислород, и, вероятно, многое в этой системе управлялось дистанционно. Все эти дополнительные функции скафандра должны были "включаться" нашим начальством, чтобы мы могли воспользоваться ими на поверхности.

Кроме того, в кармане на левом бедре находился автоматический жгут размером с пачку сигарет с прикреплённым к нему чёрным шнуром. В случае возникшей необходимости следовало потянуть за этот шнур зубами, наложить жгут на повреждённую конечность, а затем просто нажать на кнопку, и жгут сам зажмётся. Этот костюм был самой удобной одеждой, которую я когда-либо носил в своей жизни, включая ботинки и всё остальное. В какой-то неизвестный мне момент с меня сняли мерки, чтобы этот костюм сидел на мне как влитой, что так оно и было. За спиной у каждого из нас был рюкзак, в котором находилось какое-то дополнительное оборудование и небольшой кислородный баллон для дыхания. Нам сказали, чтобы мы вообще не касались этих рюкзаков, поскольку они работают автоматически.

Нам сказали, что мы отправляемся в обычный поход, и в то время даже все эти свойства боевого костюма не вызывали у меня тревоги. На морпехах были бронированные костюмы с закрытыми лицами, в которых они были похожи на "Железного человека". Костюмы имели красноватый оттенок и могли при этом менять свой цвет, чтобы создавать лучшую маскировку. У них были пристёгнуты небольшие пистолеты, а также массивные стволы, прикрепленные к рукавам их костюмов. Это были электрические рельсовые пушки, стрелявшие кинетическими снарядами.

— Жуки здесь, на Марсе, предпочитают расчленять вас, а не убивать, — сказали нам тогда. — Как только эти раздвижные двери откроются, они набросятся на вас и попытаются оторвать или откусить какую-либо конечность, но не убить. Поэтому, наличие у вас автоматического жгута совершенно необходимо для того, чтобы остаться в живых!

У каждого из нас имелась рация для связи с руководителем группы, радиостанция которого имела более сильный сигнал, чем у всех остальных членов группы. Также, у каждого на запястье имелось цифровое считывающее устройство, которое выдавало каждому его координаты местоположения, навигацию по маршруту, всякие текущие сообщения и всё тому подобное. В действительности, я не так уж и часто им пользовался.

Продолжительность наших походов составляла четыре часа, и в этот день мы вышли на задание во второй половине дня с шестью нашими ребятами и двумя солдатами морской пехоты. Нам сказали, что мы выполняем простую разведывательную миссию, чтобы ознакомиться с местностью.

Мы прошли по длинному коридору на уровне "Эхо". Там находился арсенал, а также медпункт. Это был небольшой этаж, который заканчивался шлюзовой камерой. Первая дверь открывалась и мы заходили внутрь, затем она закрывалась, и мы через вторую наружную дверь выходили в естественный тоннель-пещеру на склоне холма. Как только я ступил на поверхность, то ощутил, что гравитация изменилась. Это было похоже на то, как будто заново учишься ходить, но ощущения были очень интересные. Всегда приятно оказаться в месте с более низкой гравитацией. Адаптация к этому занимала пятнадцать минут. И эта фаза коррекции входила в общее время нашей экспедиции.

Мы вышли из туннеля на поверхность Марса. Небо было голубым, как на Земле, но тускло освещённое меньшим по размеру солнцем, поскольку оно здесь было гораздо дальше. Воздух был холодным и более разрежённым, что походило на на зимнюю прогулку в горах. Мы шли в ряд по хорошо протоптанной тропе, проложенной между двумя горными хребтами. Мы вышли на широкое открытое пространство с небольшими круглыми кратерами глубиной около шести футов, сравнимых по размеру с бассейном, всё ещё находились в фазе пятнадцатиминутной адаптации. И я спустился в один из этих кратеров, где мог бежать по его стенкам, располагая своё тело практически параллельно поверхности. Здесь я смог набрать большую скорость, чего нельзя было сделать на ровной поверхности. Там, когда ты бежишь, ты поднимаешься вверх, что превращается просто в прыжки, в кратере же я использовал центробежную силу, что было очень забавно. Я попытался уговорить других попробовать, но им это было неинтересно, и они либо отмахивались от меня, либо просто игнорировали. Один из солдат сказал мне, чтобы я заканчивал с этим и перестал здесь валять дурака. Когда время адаптации закончилось, мы вернулись опять на тропу.

Наверное, мы удалились от базы километра на четыре или пять. В космосе все расстояния измеряются в метрической системе. Поверхность Марса представляла собой сочетание ржаво-красноватого песчаника, горных пород и песчаных дюн. По крайней мере, те участки, которые я видел. В конце концов мы добрались до кратеров другого типа, где были эти чёрные зазубренные камни, уложенные друг на друга в виде колонн высотой 15 футов. Их ширина составляла всего около двух футов, а сами камни выглядели как острые вулканические породы. Должно быть, их что-то удерживало вместе. Всего их было около двадцати. Чёрная горная порода, из которой они были сделаны, больше нигде не встречалась. Должно быть, их откуда-то выкопали или принесли.

— Кто это сделал? — спросил я одного из солдат, указывая на эти монументы.

— Не бери в голову, — небрежно отмахнулся он от меня. — Это не наше дело. Мы просто проходим мимо, научные работники уже были здесь и давно всё это исследовали. И не прикасайтесь к ним.

— Ну, и что о них сказали учёные? — поинтересовался один из наших парней.

— Они сказали, что эти колонны чрезвычайно старые, и что им, вероятно, миллионы лет.

Эта миссия прошла благополучно. Необходимо знать одну очень важную вещь о Марсе — погода здесь меняется очень быстро и очень часто. Помню, как при возвращении на базу, светло-голубое небо вмиг сменилось страшной пыльной бурей, да такой мощной, что приходилось отворачивать лицо, чтобы не наглотаться пыли. А затем, когда эта буря вдруг резко прекратилась, небо вновь стало нормальным. Такая перемена погоды может произойти в течение нескольких минут, иногда даже секунд.

— Привыкайте к этому, — сказал один из солдат. — Здесь всегда так. Но если вам доведётся увидеть марсианский пурпурный закат, то вы этого зрелища уже не забудете никогда.

Когда мы вернулись на базу и вошли в дверь, с полдюжины офицеров, стоявшие там у входа, приветствовали нас овациями, и "давали пять" всем морпехам возвратившимся из похода. Мы не понимали, что это означало, но все, включая солдат, были в восторге. После второй такой миссии мы получили пару дней отпуска.

— Вы, ребята, так хорошо справляетесь с заданиями, — заявил один из наших начальников, — что мы можем пропустить несколько заранее запланированных шагов и приступить к разработке планов для следующих новых миссий, куда более сложных.

Но что бы ни происходило на этой передовой базе, я впервые почувствовал себя здесь полноправным участником, а не просто каким-то жалким рабом. И хотя солдаты постоянно издевались над нами, мы всё-таки как-то с ними уживались. А правда заключалась в том, что они, по-видимому, тоже были клонами, как и мы. На самом деле, как я считаю, технология клонирования была движущей силой всего этого проекта, поскольку она позволяла легко переносить сознание в "новый" дубликат тела.

* * *

Когда я был моложе, в Иниокерне, то меня там часто называли клоном. Люди из Сиэтла обращались со мной как с клоном. Но я никогда не придавал этому особого значения, поскольку я полностью осознавал себя. Я понимал, что я конкретная личность, обладающая собственным сознанием. Я не думаю, что всё это было бы присуще клону. В какой-то момент на Луне я мог слышать разные комментарии типа "они собираются вернуть тебя обратно". Но у меня не было совершенно никакого представления о том, что я мог бы где-то отсутствовать, потому что я не мог вспомнить свою семью. Мой разум был фрагментирован, и я действительно не задумывался о том, откуда я был.

На Луне был один человек, кажется, из ВВС, которого я специально спросил, не клон ли я. Но он сказал мне, что нет, это не так. Но у людей, которые считали меня клоном, не было допуска, чтобы знать это. Он сказал, чтобы я не беспокоился о том, вернусь ли я назад. Куда именно, я так и не понял. Это было как поставить галочку в приложении на телефоне — я просто принял это и пошёл дальше.

Эти солдаты знали, что мы клоны, и использовали это знание в своих интересах, особенно в столовой во время завтрака. И мы никогда не ходили без своих шоковых ошейников. Нам выдали ошейники в ночь после битвы с жуком на арене. Это была тонкая плетёная металлизированная лента. У него справа на задней стороне имелась маленькая коробочка. Она была там хорошо прилажена, а сам шокер размещался там же, справа. Эти ошейники никогда не снимались, ни на время сна, ни в душе. И когда ты получал удар электрошока, то немедленно прекращал все свои предыдущие действия, и в течении трёх-пяти минут песпрекословно выполнял поступившую тебе в это время команду, независимо от того насколько нелогичным или нелепым был сам этот приказ, находясь полностью в кататоническом состоянии.

Однажды за завтраком в 7:00 утра, один из солдат начал хвастаться, что у него есть пульт управления шоковым ошейником. На заданиях у солдат это устройство вмонтировано в их костюмы. Но его никогда никому не выдают в зоне отдыха. И это чертовски пугало нас, клонов с такими ошейниками на своих шеях.

— О да, у меня есть пульт от шокера, — говорил нам с усмешкой этот солдат. — Мы взяли одного такого же клона как вы, и просто врубили ему шок… И потом мы делали с ним всё, что хотели!

Мы все были там, и наше чувство было очевидным — мы были в ужасе от услышанного. Время завтрака всегда было каким-то совершенно безумным. Когда приходили солдаты, они кричали на нас, всячески издевались, кидали в нас едой и делали всё, чтобы нас унизить. В основном, это были молодые парни, такие же как и мы, но кидатся едой было у них любимым развлечением. Они делали это до тех пор, пока не появлялся кто-то из начальства, и всё сразу прекращалось. Всё это было просто отвратительно.

Однажды утром, перед третьим заданием — самым важным, — разразилась самая большая битва едой. Когда один из солдат, как обычно, бросил что-то на наш стол, то кому-то из наших парней это всё надоело, он вскочил и со злостью швырнул это обратно. Тогда и другие солдаты начали бросаться в нас, и к ним присоединились ещё несколько человек. Я же решил уйти от греха подальше, и просто отошёл с линии атаки в сторонку. Это было просто каким-то безумием, что даже служащий за шведским столом присоединился к этой баталии — он тоже принялся бросать в нас едой. Я же ни разу не бросил еду обратно в солдат. Я был занят тем, что предавался печали — моё чувство принадлежности к этому коллективу было теперь окончательно уничтожено. Мы были для них презренными изгоями. Мы вообще никогда не являлись частью их команды. То что они делали, было очень по-детски, приводящим в полное уныние, это была мерзкая тактика булинга. И мы все были наказаны. Нас отправили обратно в спальню и велели никуда не выходить.

— Даже не думайте о том, чтобы сходить в грёбаный туалет! — крикнул офицер. — Пока мы не решим, что с вами сделать!

Эх, парень, я здесь невинная жертва, и всё равно получаю наказание! Помню, так я тогда думал про себя. И здесь всё было так же, как и там, в Сиэтле.

Но никакого наказания не последовало, разве что нам отменили обязанности по уборке кухни, как мы это делали раньше. Теперь же, после этой битвы едой, все в нашей группе должны были каждый день работать по дому.

* * *

На протяжении всего времени моего похищения, которое длилось двадцать лет, я искренне верил в то, что в этом мире существует культура, достоинство, уважение себя, потому что я видел это на примере некоторых людей, которые встречались мне на пути. Я верил, что, может быть, когда-нибудь и я смогу жить так же, быть причастным к этому, поскольку всё пережитое мной до сих пор, не было и близко ничем подобным. Вот эта надежда и помогла мне выжить, преодолев все невзгоды.

Период нашего простоя продлился недолго. Однажды, когда мы занимались стиркой, вошёл наш начальник:

— Внимание! У нас новая миссия, отправляемся немедленно! — приказал он. — Вперёд одеваться!

Мы с ребятами растерянно переглянулись. Был уже конец дня, и было странно, что мы выходим на улицу на ночь глядя. У меня было плохое предчувствие. А по дороге к лифту мы получили короткий инструктаж:

— Как нам удалось выяснить, жуки более активны именно в это время суток, — сказал он, шагая рядом. — Поэтому, вам следует приступить к выполнению этой миссии немедленно.

Когда мы только прилетели, нам показали короткий ролик о жуках на Марсе. Они не показывали фотографий и не рассказывали подробностей, кроме того, что они очень опасны. К этому следует добавить и то, что ребята сказали мне, что жуки постараются отхватить твою конечность, если смогут. Эти жуки представлялись мне чем-то вроде комаров размером с орла. Я полагал, что с ними можно справиться, используя ту же тактику, что применяется и на Земле для борьбы с насекомыми. Просто прихлопнуть их, ну или что-то в этом роде. К тому же, у нас на костюмах было прикручено оружие.

Мы поднялись в оружейную и быстро оделись. Мне показалось странным, что майор, который обычно проводил инструктаж, лишь на минуту к нам заглянул, а затем сразу ушёл.

— Просто делайте то, что вам прикажут эти два солдата, — коротко сказал он.

Эта уклончивость майора лишь подтвердила моё плохое предчувствие. Во всём этом чувствовалось что-то неправильное.

Один из солдат включил экран планшета с данными:

— Смотрите сюда, вот что нам предстоит сделать, — начал он, показывая нам 3D-карту горной местности. — Жуки находятся на холмах в этом районе. Мы проходим понизу, пересекаем эти дюны, — сказал он, указывая на них пальцем, — а затем закрепляемся здесь, и ждём дальнейших указаний.

Мы все загрузили карту на наши наручные устройства. Затем двери лифта распахнулись.

— Теперь слушайте сюда, — сказал солдат. — Просто идите не поднимая шума. И ни во что там не стреляйте, пока я не дам команды!

Нам было всё ясно.

На поверхности на нас обрушилась такая масса ветра и пыли, что я тут же пожалел о том, что мы делаем.

— Ни хрена ж себе, это полный отстой! — выкрикнул 232-й.

Мы были там все обозначены номерами. Я не помню своего. У нас в шлемах были вмонтированы микрофоны, которые контролировались морскими пехотинцами, и мы использовали их для дальней связи.

— Ну, если пыль рассеется, вы сможете увидеть пурпурный закат, — отозвался на его слова солдат. — Разве это не то, что вы, ребята, всегда хотели увидеть?

Мы прошли около полукилометра вдоль подножия холма. Солдаты оторвались от нас и пошли влево и вверх по склону, чтобы идти на возвышении параллельным курсом. Мы продолжали движение по склону большого холма, переходящего в гору высотой около пяти тысяч футов. Мы обошли по кругу скалистый склон, пока горный ланшафт не сменился пустынной долиной.

— Эй, что-то не так с моей картой, — сказал 344-й, постукивая по экрану наручного планшета. — Эта гора здесь не обозначена, у меня неверная карта!

Мы все уставились на свои планшеты.

— Вот проклятье, у меня с картой такая же хрень! — воскликнул 232-й.

— Ну и как же, чёрт возьми, мы узнаем, как нам теперь вернуться? — пробормотал 344-й.

— Я не понимаю, почему они не проверили программное обеспечение до того, как мы вышли, — сказал в недоумении 232-й. И посмотрите, как солдаты ушли далеко!

— Давайте двигаться вперёд! — сказал я, указывая направление. — Вот же прорложена тропа, пока хорошая видимость продолжим идти по ней, ведь если начнётся буря, то мы вообще ничего не увидим!

И мы двинулись дальше.

— Это неправильно! — воскликнул идущий сзади 344-й. — Мы движемся по неверному маршруту!

— Ой, да ладно уже! — ответил я. — Двигаемся дальше! Будем придерживаться миссии!

— Нет!

И мы заспорили, а погода начинала портиться.

— Ну вот же то, что здесь обозначено!

— Но ведь программное обеспечение испорчено! — заныл 556. — Мы не знаем, что нам теперь делать!

— Я пойду другим путём, — крикнул 344-й, взглянув на меня. — А у тебя будут проблемы!

Трое парней отделились от всей группы и пошли в другом направлении, направляясь в сторону гор, а остальные просто продолжили движение по маршруту. Так мы прошли ещё несколько километров, пока не заметили вдалеке большое чёрное пятно, которые быстро к нам приближалось.

— О нет, — сказал 840-й, глядя в небо. — Посмотрите, какое огромное облако пыли надвигается на нас.

— Нам нужно двигаться вперёд! — сказал я, продолжая идти. — Мы должны выполнить задание.

— Да, но что будет, если у других парней была правильная карта, а у нас неправильная? — предположил 840. — И вот же чёрт, я слышу шорох в дюнах позади нас.

Мы обеспокоенно переглянулись. 840-й мог быть прав. Мы огляделись вокруг себя, осматривая огромные песчаные дюны высотой шесть-семь футов, окружавшие нас. Время от времени оттуда слышалось какое-то шуршание. Как будто кто-то перетаскивал кучу веток по камням. Вдобавок ко всему, время от времени мы слышали странное отдалённое жужжание.

— Это, наверное, жуки, — пробормотал я.

— Я поднимусь на этот холм и посмотрю что там, — сказал 840-й, и мы увидели, как он взбегает наверх огромной песчаной дюны. Он быстро взглянул туда и сразу же вернулся обратно. Он выглядел обеспокоенным. Он мне ничего не сказал мне, но по его лицу можно было легко понять, что я был прав, там были жуки.

— Я думаю, нам надо просто убежать от них, — сказал другой парень.

И мы в ужасе кинулись бежать. В условиях пониженной гравитации и громоздкости тяжёлого скафандра наш бег превращался в прыжки, и было очень трудно выдерживать чёткий ритм движения из-за необходимости при приземлении останавливаться на долю секунды перед новым прыжком. Мы все испытывали большие проблемы с таким прыгающим бегом. Я постоянно оступался и падал.

— Давайте просто сделаем себе инъекции! — предложил 432-й.

— Нет, — сказал я, поворачиваясь к нему и тяжело дыша. — Нам же сказали, что эти инъекции только для крайнего случая.

— Что ж, тогда беги впереди, а мы за тобой! — воскликнул 840-й.

И мы вновь побежали. Но теперь уже я вёл всю группу. И вдруг раздался крик 432-го позади меня:

— Я вижу их! — заорал он. — Я вижу жуков!

Затем мы услышали вдалеке звук, напоминающий стук копыт. Мы все дружно замерли, оцепенев от ужаса. Это было похоже на то, как будто позади нас бегут два десятка коней или оленей. И было видно, что в той стороне вздымается огромное облако пыли.

840 и 432 сразу же нажали на кнопку своих устройств для инъекций, и я увидел, как они буквально взлетели в прыжке надо мной, приземлившись далеко впереди. Я был в ужасе. Я тоже немедленно нажал на свой бедренный блок и почувствовал, как игла вонзилась мне в спину. Сначала было больно, но потом боль утихла, и я действительно почувствовал себя суперменом. Я стал достаточно сильным, чтобы делать большие прыжки отталкиваясь попеременно то одной, то другой ногой, и это уже было больше похоже на бег. И вот так я нёсся по вершинам песчаных дюн, расположенных на расстоянии 15-20 футов друг от друга, и каждый мой шаг касался лишь одной из них. Мне казалось, что я почти лечу. Это было невероятное ощущение.

Это была та же ситуация, что и тогда на Луне. Каждый из нас старался оказаться впереди других, чтобы жукам достались те, кто был сзади. Я бежал впереди всех и поэтому чувствовал себя в некоторой безопасности, но вскоре я споткнулся и упал, и вот тогда мимо меня пронеслись 840-й и 432-й. Я думаю, что в условиях меньшей гравитации именно мне было труднее всего бежать, поскольку у всех парней это получалось значительно лучше.

Моя вновь обретённая уверенность сразу исчезла, как только я заметил целое скопище жуков, приближающихся ко мне сзади. Они бежали так же как и я, отталкиваясь от вершин дюн, но у них имелось большое преимущество — крылья, которые несли их вперёд. Среди них было несколько огромных особей, гораздо больше основной массы жуков. Они перелетали через несколько дюн за раз, взмывая вверх и приземлясь справа от меня. Я выхватил пистолет и выстрелил в одного из них. И промахнулся.

Я не успел ничего понять, как что-то схватило меня сзади и начисто отрубило мне руку — руку с пистолетом. Это произошло так быстро, когда меня расчленили, что я был ещё в воздухе во время прыжка, что я даже не почувствовал боли. Я рухнул лицом вниз на обратную сторону дюны. Мой адреналин был на максимуме, и я всё ещё думал, что могу задать жару этим жукам. Я видел, как 840 и 432 пролетели надо мной и скрылись за дюной, но их шансы были невелики. Я наблюдал за тем, как жуки целым роем ринулись к той дюне, и услышал оттуда крики отчаяния и ужаса этих парней, а затем прозвучало то, что можно описать как звуки полного расчленения.

Там были жуки резных видов. Но все они имели вертикальную морду с клешнями возле ротового отверстия. Большинство из них были размером с чихуахуа, несколько величиной с крупную собаку, а два из них размером с "Харлей Дэвидсон", плюс ещё один, той же величины, который и отхватил мне руку.

Я лежал на песке в полном шоке и сильно истекал кровью, которая растекалась целым потоком, впитываясь в песок вокруг меня. Я понимал, что мне необходимо наложить автожгут на отрезанную руку, чтобы спасти свою жизнь. Я нащупал его в набедренном кармане, но не мог его достать, потому что меня придавливал сверху огромный паук. Это был тот же самый жук, который оторвал мне руку. Он не столько сидел на мне сверху, сколько перекатывал меня с боку на бок. Затем он прижал меня лицом к моему брюху.

Я слышал, как масса жуков копошится вокруг меня. Там их было, наверное, от двадцати до тридцати штук. Тот, что меня держал, перевернул меня вниз головой и периодически встряхивал, пытаясь вытрясти мой рюкзак. Затем он выволок меня из канавы, в которой я находился, на ровное место и поставил на ноги.

Большинство жуков имело совершенно безобразный вид. Один паук имел челюсти, похожие на ножницы, и тигриные полосы, походившие на камуфляж. Он был гораздо крупнее меня и имел плоскую вертикальную морду, переходящую в пасть, с шестью или восемью чёрными глазами. По форме морда напоминала нос корабля с глазами по бокам. У маленьких были усики и волоски, большой красноватый панцирь с шестью ногами и маленькими мандибулами у рта.

Но один, совершенно не похожий на других, шёл ко мне на четырёх ногах. Он всем своим видом походил на богомола. Тёмно-коричневый, гладкий, с двумя большими глазами на морде и шевелящимися усиками-антеннами. Он поворачивал голову под тем же углом, что и я, и приближался, пока не оказался примерно в двух футах от моего лица.

— Пожалуйста, не убивайте меня… Пожалуйста, не убивайте меня… Пожалуйста, не убивайте меня…

9. Жуки

Я понятия не имел, что этот жук делал. Хотя, это вообще не имело никакого значения, потому что я всё равно должен был умереть. Либо от кровотечения, поскольку я не мог двигать оставшейся рукой с зажатым в ней жгутом, либо от того, что жук просто разорвёт меня на куски. Они предпочитают расчленять.

Этот похожий на богомола жук ухватил меня за рюкзак и затащил на следующую песчаную дюну. Эта дюна была плоской сверху и длинной, а справа от неё находился ещё один жук, но выглядевший иначе, чем остальные. Спереди он был намного темнее, а на груди у него был полосатый радужный узор. Я был поражён тем, насколько он был похож на жука, но при этом двигался и вёл себя скорее как человек — шёл ко мне с вполне человеческими манерами. Я был в панике.

У него было два длинных усика, похожих на стопку маслин, сложенных друг на друга, высотой около восьми дюймов. Они двигались синхронно, хотя движения казались беспорядочными. Он сделал несколько шагов по направлению ко мне.

— Пожалуйста, не убивайте меня! — умолял я его в отчаянии. — Я не хочу умирать.

Его усики сложились синхронно вместе и упёрлись прямо в центр моего лба. Я почувствовал, что между нами устанавливается телепатическая связь, и я снова принялся умолять его. Боль мгновенно исчезла, и я погрузился в состояние похожее на сон.

Передо мной возникли видения, как я снова нахожусь в казарме на передовой базе перед своей койкой и вижу кровь, вытекающую из моей руки. Затем мы оказались в пустой столовой — еда всё ещё была повсюду разбросана, но моя рука уже перестала кровоточить. Затем мы оказались на космическом корабле, который доставил меня на Марс — богомол путешествовал со мной во время этих видений. В этих сценах не было никого, кроме меня и богомола. Я мог бы описать это как то, что он просматривал содержание моей жизни, быстро проматывая прошедшие годы, пока не нашёл наконец интересующую его сцену и не остановился на ней.

— Пожалуйста, не убивай меня, — попросил я его телепатически в состоянии сна.

— Послушай, я не хочу никого убивать, — ответил жук в весьма дружелюбной манере. — Но если я получу такой приказ, то мне придётся это сделать. Так что посмотрим, что мы можем сделать, чтобы позволить тебе жить.

Затем мы оказались на арене, где я смотрел вниз на мёртвое тело взорванного жука.

— Хм, ну да, это выглядит не очень хорошо, — воскликнул жук, как будто общалсяс кем-то другим помимо меня.

Затем мы перенеслись в Сиэтл, потом в Перу где я сновидел, затем обратно в Сиэтл.

— Мы должны выяснить, кто ты на самом деле, — сказал жук.

Потом мы перенеслись в период МК-Ультра в Иниокерне, где я стоял в комнате и смотрел сквозь шторы, когда мне сказали не делать этого, потому что доктор сообщил мне, что снаружи ведётся секретная деятельность. А потом я оказался в своём старом доме — на ферме, где я вырос, — точнее, в его гостиной. Эта комната казалась для меня такой чужой.

— Где это? — задал я вопрос.

— Это то, кем ты являешься, — сообщил меня жук. — Вот в этом и состоит твоя суть. Твоё предназначение не убивать, твоё предназначение — любить. Тебе здесь не место.

И здесь я вдруг пришёл в себя, и сразу же почувствовал как боль вернулась ко мне с огромной силой. Я увидел, что песок дюны вокруг был обильно полит моей кровью, а державший меня огромный жук-богомол вдруг внезапно меня отпустил. Я встал, и превозмогая невыносимую боль, затянул жгут на оторванной руке. Пока я это делал, вокруг меня собиралась публика. Теперь меня окружало уже около тридцати жуков.

Большинство из них были не выше чихуахуа, с несколькими маленькими глазками на вертикальной мордочке, и острыми как бритва жвалами длиной около шести-семи дюймов. Которые меня не так сильно пугали, как те, что имелись у более крупных жуков. И было такое ощущение, что они общаются между собой. Один из них с решительным видом двинулся ко мне, и я вдруг "ощутил", что он очень хочет попробовать себя в бою. Здесь же рядом находился и тот огромный ужасный богомол, который и дал теперь разрешение этому жуку напасть на меня, что тот сразу и сделал. Он стремительно бросился вперёд, и в один миг отхватил мне ногу чуть выше лодыжки. Его энергия была детской. Казалось, что от всего этого он был в полном восторге. Он не стал есть мою ногу, а просто отрезал её и оставил лежать на песке. Все стоящие вокруг меня жуки начали двигаться в унисон, поднимая при этом крыльями облако пыли. Затем они взмыли вверх, и на полной скорости ринулись от меня в длинную расщелину между дюнами в том месте, где мы все находились. И в считанные секунды скрылись из вида.

Я рухнул на землю, я был в шоке, и к тому времени я уже потерял столько крови, что боль стала второстепенной проблемой. Я смотрел на то, как они, взмахнув крыльями и подняв облако пыли и песка, все разом взмыли вверх и улетели. Почему он позволил этому жуку укусить меня за ногу? Я думал, он не собирается меня убивать. Я был в замешательстве. У меня не было жгута для ноги, из которой сруями хлестала кровь, но я знал, что у ребят за этой дюной он есть. Поэтому я пополз туда, и увидел за дюной наших ребят — ну или то, что от них там осталось — массу разорванной плоти, крови и обрывков их костюмов.

Среди этого кровавого месива я нашёл ту часть костюма, к которой был прикреплён жгут, достал его и наложил себе на ногу. И вздохнув с облегчением лёг на землю. Я посмотрел на неузнаваемую груду окровавленных частей ближайшего ко мне разрубленного тела, лежащего здесь в канаве, и заплакал в отчаянии.

По крайней мере, теперь моё кровотечение прекратилось... может, кто-нибудь придёт в эти пески и спасёт меня, думал я, лёжа там на спине. Но только через несколько минут до меня дошло, что наступает ночь, и уже становится темно, а поблизости не было никого, кто мог бы прийти ко мне на помощь.

— Да пошло оно всё к чёрту, — сказал я тогда себе, — я возвращаюсь обратно.

Я встал на колени и, превозмогая невыносимую боль, пополз назад, направляясь в сторону базы. Я попытался было идти, но будучи без руки не мог удержать равновесия и постоянно падал. Это было сущим мучением. Я с трудом переполз через дюну, где мне оторвали руку, а затем и через другую. А что мне действительно очень хотелось сделать, так это вколоть себе инъекцию, чтобы вновь обрести силу супермена, — но я не мог дотянуться до кнопки оставшейся рукой. Я подумал, что, может быть, если мне удастся как-то опереться на камень или что-то твёрдое, то я смогу это сделать. Но нет, все мои усилия были тщетны.

Мне казалось, что я ползу так уже целую вечность, хотя на самом деле прошло всего лишь несколько минут. Но потом сквозь завесу пыли я, вроде бы, заметил какое-то движение. Да, кто-то действительно приближался ко мне. Это были солдаты.

Я испытал просто невообразимое блегчение!

Они откинули защитные стёкла своих шлемов и посмотрели на меня. Я узнал их, они были с нами на обеде в столовой. Один был высокий худой парень, примерно шести футов роста, а другой — мускулистый бодибилдер.

— Где вся ваша команда? — спросил меня культурист.

— Там, — ответил я, указывая ему направление.

Высокий тощий парень, оценив взглядом моё состояние, сразу же нажал на кнопку инъекций моего костюма, и мгновенное чувство силы снова охватило меня.

— Ты можешь сам идти? — спросил он у меня.

— Нет, — ответил я, покачав головой.

— Что там произошло?

— Они схватили нас! — сказал я ему. — Эти жуки нас поймали.

— А какого чёрта они тогда тебя отпустили? Они же убили всех остальных, — недоумевал он, совершенно сбитый с толку. — Я не понимаю этого!

— Я... я не знаю…

— Ладно, сейчас это не имеет значения, давайте убираться отсюда.

Он обхватил меня правой рукой, и мы заковыляли прочь.

— Послушай-ка, — сказал он мне, спустя некоторе время, — я не смогу тебя так тащить всю дорогу, ты должен попытаться идти сам!

Другой солдат вернулся со всеми инъекциями, которые он смог собрать в костюмах погибших парней. И он был зол как чёрт.

— Ты тупой ублюдок! — выругался он на меня, ударив кулаком в лицо. — Что за хрень, вообще, вы, парни, здесь натворили? Я не смог спасти остальных, потому что этот жуколюбивый педик решил, видите ли, израсходовать два жгута.

И он начал ругать меня, говоря, что теперь они мертвы, и это полностью моя вина.

— Успокойся! — сказал тощий солдат. — Мы вернём его на базу и уже там допросим как следует.

Мы шли долго. Мне показалось целую вечность. Мы были далеко от базы, где-то в предгорьях, и тощему солдату пришлось фактически нести меня на руках всю обратную дорогу. Я всё время терял сознание, и тогда он давал мне пощечину, не позволяя заснуть.

— Ты можешь сделать мне ещё одну инъекцию? — попросил я его.

— Нельзя! — ответил он. — Я должен всё время бить тебя, чтобы ты не заснул. Мы всё ещё в зоне боевых действий. И ты сможешь увидишь свой пурпурный закат, если будешь в сознании. Я не хочу потерять тебя, потому что у меня нет оборудования, чтобы вернуть тебя к жизни.

Это была борьба изо всех сил. Всё что я хотел в тот момент, так это просто закрыть глаза и забыться, но усилием воли я заставлял их снова открываться и просил солдата бить меня, чтобы я не отключился. И всё это длилось и длилось. И вот, наконец, несмотря на завесу пыли, я, обернувшись, смог увидеть восхитительное фиолетовое небо, окутывающее горы вдалеке, с пурпурный закатом невероятной красоты.

— Ну вот пожалуйста — вот тебе и твой пурпурный закат, — сказал мне тощий солдат.

За пыльной дымкой я не мог видеть солнца, но, тем не менее, это было прекрасно. Мы прошли так ещё почти километр или около того, и за грядой каких-то камнями я краем глаза заметил дверь на базу. Наконец-то, я мог вздохнуть с облегчением. Я закрыл глаза и стал отрубаться. И на этот раз тощий солдат мне уже не препятствовал.

Дверь была скрыта в глубине пещеры, и мы войдя в проём исчезли внутри.

На следующее утро я проснулся в лазарете и чувствовал себя великолепно. Я взглянул вниз и увидел, что у меня снова была рука. Женщина-врач склонившись надо мной вводила данные в свой стеклянный планшет. А вокруг стояло ещё несколько солдат и старший офицер, которого я знал, и ещё несколько других, похоже, из администрации. По крайней мере, раньше я их не видел.

— Когда он сможет вернуться к службе? — услышал я вопрос старшего офицера к врачу.

— Ему поставят имплантаты в дополнение к некоторым другим модификациям, — ответила она ему, продолжая заполнять свой планшет.

Вскоре офицер ушёл. А солдаты поставили на откидной столик передо мной камеру в виде небольшого шара, и включили запись.

— Что там произошло? — спросил один из них.

И я им подробно рассказал, что с нами случилось в тех песках. Всё это их вполне устроило, но им было очень интересно узнать, что же мне такое мог сказать богомол.

— Он просил меня передать вам, что они не такие уж и глупые. Он сказал это непосредственно перед тем, как вернуть меня из гипнотических видений. Я понял, что он обращался непосредственно к передовой базе.

— Ну хорошо, а что тебе ещё сказал этот жук? — продолжал расспрашивать меня солдат.

— Больше ничего, — ответил я ему.

— Ты в этом уверен? — переспросил нетерпеливо другой.

Солдаты вышли из комнаты, и через несколько минут вернулись.

— Этот жук говорил тебе что-нибудь ещё? — спросил один из них снова.

— Нет, ничего, — повторил я.

Я рассказал им о своих видениях, которые наблюдал вместе с жуком, и обо всём, что там происходило, но единственное, о чём я умолчал, так это о том, что жук сказал мне тогда, что моё предназначение — любить. Я скрыл эту информацию от солдат, потому что понимал, что она может быть использована против меня.

Удовлетворённые допросом, они оставили меня в покое.

У меня было довольно плохое зрение, но когда я проснулся и оглядел свою комнату, то обнаружил, что чётко различаю всё вокруг. Я сделал для себя вывод, что врачи в лазарете каким-то образом клонировали точную копию моего тела, только исправленную.

Я восстановился за сутки и вернулся к прежней работе на базе, с той лишь разницей, что все наши миссии были отменены. По результатам этих походов было сделано заключение, что жуки слишком быстро адаптировались, и всё было очищено. У меня возникло ощущение, что база существует лишь потому, что рядом находится ресурс. Я думаю, что жуки уже владели этим ресурсом и не хотели делиться им с нами. И на всякое вторжение на их территорию они давали смертельный отпор.

Какое-то время после этого мне с остальными клонами было совершенно нечем заняться, и для нас снова наступил несканчаемый день сурка. Нам было так скучно, что каждое утро за завтраком мы умоляли солдат дать нам какое-нибудь задание.

— Ну дайте же, наконец, нам какую-нибудь работу! — просил их один из клонов, когда те входили в столовую.

Какое-то время они не давали нам никаких заданий, но потом однажды утром, когда они пришли, один из солдат сказал нам смеясь:

— Если хотите чем-нибудь заняться, то после завтрака можете перенести несколько ящиков.

Солдат отвёл нас в комнату, где поручил нам передвигать массивные ящики. Они были очень тяжёлыми. Но поскольку мы были клонами и были созданы для работы, то перспектива изо дня в день ничего не делать была для нас сущим мучением. Это были пустые коробки и пустая трата времени. Но всё равно, мы были рады любому занятию. А все солдаты просто покатывались от смеха, когда мы после этого пришли на обед.

И один из нас сказал им:

— Пожалуйста, можете теперь смеяться, но это была наша последняя работа.

День сурка продолжался ещё месяц или около того. Однако, как раз перед тем, как мы должны были уехать, произошло нечто ужасное. Во время обеда над нами снова начались издевательства со стороны недовольных солдат. В частности, там был один, который постоянно угрожал заняться с нами сексом.

— Я вас обязательно всех перетрахаю перед отъездом! — издевался он над нами, получая свой обед.

Однажды вечером после ужина, около 10 часов вечера, этот солдат подошёл к моей двери, и постучался в неё.

— Ну, приветик, как дела?

И я вдруг получил резкий удар током в шею от шокового ошейника. Солдату удалось где-то раздобыть пульт управления, и теперь он мог бить меня током по своему усмотрению. На пульте была кнопка, с помощью которой он мог подключаться к частоте моего ошейника. И он продолжал нажимать её снова и снова. При полном контроле сознания после такого удара током человек немедленно прекращает делать всё, что он до этого делал, и в течение нескольких минут готов подчиняться любой команде.

Этот солдат ничего больше не говоря, вошёл в мою комнату, повалил меня на кровать и начал насиловать. Причина, по которой, как я думаю, он выбрал меня в эту ночь, заключалась в том, что у меня было "новое" тело клона, которое я получил в результате моего омоложения после травмы.

— Ну же, расслабься, — сказал он мне.

Поскольку наши перегородки были очень тонкие, то я понимал, что другие ребята слышали всё, что происходит.

— Тебе это с рук не сойдёт, — сказал я ему.

— Ты будешь лежать здесь и делать то, что тебе говорят!

— Ну и хрен с тобой, я не собираюсь наслаждаться этим, ты, кусок дерьма.

— О нет, тебе это понравится, — сказал солдат, ложась на меня сверху. — Ты у меня кончишь на всю катушку.

Программа контроля над разумом просто ошеломляет. Во всех случаях, когда меня насиловали и подвергали жестокому обращению, ещё со времен Сиэтла, я никогда при этом не испытывал оргазма.

Но на этот раз всё было иначе. Солдат протянул руку и ухватил меня за пенис.

— Ты сейчас кончишь! — сказал он мне при этом.

— Нет, не кончу! — прорычал я сквозь зубы.

Но при абсолютном контроле над моим разумом он полностью владел ситуацией, и я действительно испытал оргазм.

Вскоре после этого он тоже получил его. А потом он просто ушёл.

Мне было так плохо, когда я лежал там после всего этого. Я чувствовал себя бесконечно униженным и оскорблённым, как и любая другая жертва изнасилования. Но это насилие ощущалось мною иначе, как во всех предыдущих случаях, — мне было до глубины души стыдно, потому что при этом моё тело испытало оргазм. Я был расстроен и чувствовал себя виноватым. Теперь я чувствовал себя в сто раз хуже, чем после любого другого изнасилования, которое я пережил до этого.

Следующее утро было сплошным позором за завтраком. Большего унижения я не испытывала за всю свою жизнь. Все солдаты сидели и ждали меня, и тут я увидел его.

— А вот и моя девочка! — крикнул тот солдат из-за стола, глядя на меня. — Вот она!

Все зааплодировали ему, как будто он выиграл марафон. Я сел рядом с одним из своих коллег — клоном 332.

— Ты всё слышал прошлой ночью?

— Да, — тихо сказал 332-й, продолжая есть свой завтрак.

Это была запретная тема, и все понимали, что нам не стоит говорить об этом.

10. Ариес Прайм

Дня через три или четыре после этого мы получили новое назначение. Нас должны были отвезти на Ариес Прайм, протестировать и подготовить к новым заданиям. Нам сказали, что солдаты очень разозлились узнав это, заявив, что они никогда не были на Ариес Прайм, а мы — собачье дерьмо и не заслуживаем того, чтобы посетить столицу. Я подозревал, что многие морпехи тоже были клонами, просто они об этом не знали.

Я никогда не слышал об Ариес Прайм, и не понимал причины такого ажиотажа. Я не знал, покидаю ли я Марс или остаюсь на планете. И уж конечно же, я тогда не знал, что Ариес Прайм — это главный город.

Мою группу клонов отправили с передовой базы на маленьком самолёте. Он имел небольшие крылья, окна, и мы сидели в креслах лицом друг к другу. Когда мы вылетали на этом корабле, я ощутил небольшой крутящий момент, что соответствовало именно самолёту. На других транспортных средствах, на которых я летал прежде, не было никакого крутящего момента, и движение на их борту едва ощущалось.

Мы летели около получаса, затем приземлились на пасадочную полосу и закатились в ангарный отсек в подземном городе. Я понятия не имею, как этот корабль попал на поверхность планеты, чтобы оказаться затем под землёй. Мы спустились с борта самолёта в огромный ангар, где можно было дышать воздухом. Я видел, что в одном конце были двери, достаточно большие для корабля, и через них проникал солнечный свет. Оттуда мы попали в большую комнату, похожую на столовую. Миновав ещё ряд дверей, мы оказались в обширном пространстве под своего рода геодезическим куполом — это был Ариес Прайм. Я помню, как видел там слои красной грязи, наваленные по бокам этого купола, потому что он был построен из прозрачного материала. В верхней части купола был небольшой участок, который не был покрыт грязью, и можно было видеть небо и пыль, вздымающуюся над ним. Мы находились на территории, похожей на аэропорт, с пальмами и даже водоёмом. Повсюду были гражданские и другие люди.

Оказалось, что Ариес Прайм — это шикарный город-мегаполис и крупнейший транспортный узел на Марсе. Он современный, радует глаз и очень удобен для жизни. В городе живут как люди, так и другие инопланетные расы, хотя, конечно, преобладает человеческое население. И здесь говорят на многих языках.

— Здравствуйте, — к нам подошёл мужчина.

Он был одет так, словно казалось, будто он сливается с окружающей средой. На самом деле так работал карманный протектор с крыльями.

— Я помогу вам с перераспределением, — он указал на одну половину из нас. — Вы, ребята, идёте вон с тем человеком.

Там рядом с нами стоял военный, одетый в офицерскую форму, очень похожую на ту, что была на человеке в самолёте, который давал мне разъяснения по логотипам.

— А вы, все остальные, — сказал он, глядя на нас, — идите со мной.

Он поговорил с женщиной, одетой в униформу работника аэропорта, а затем вернулся к нам.

— Вы должны подождать здесь, за вами скоро придут.

Мы, должно быть, прождали пару часов, прежде чем кто-то наконец пришёл. Когда он появился, нас проводили по длинным коридорам и пандусам в другую часть этого места, и показали наши комнаты.

У меня была своя отдельная комната! Мне дали сумку со сменной одеждой, и я остался один. В номере была своя небольшая раковина и комод, туалет и хорошая удобная кровать. Всё выглядело безупречно, как совершенно новое. Стены были выкрашены в тёмный ржаво-оранжевый цвет, который казалось, поглощал звуки и шум, поэтому в комнате было очень тихо.

Это заставило меня почувствовать себя частью организации, а не просто чьим-то рабом. Как будто здесь проявлялось уважение ко мне, как к личности. И находясь здесь, я всё всё время беспокоился, что придёт очередной насильник и постучится в мою дверь. Мне было трудно выбросить из головы эти мысли. В конце концов, я заснул и проспал так всю ночь. А утром я проснулся от того, что кто-то стучал в мою дверь. На мне всё ещё был шоковый ошейник.

— Вставай! — закричали мне.

Я открыл дверь и увидел двух солдат в полном камукфляже и в беретах.

— Он будет заходить за тобой каждое утро, и доставлять тебя куда следует, — сказал один из солдат, указывая на другого парня в берете.

Я помню, какими щёгалями они оба выглядели.

— Обязательно слушай его указания и делай всё, что он тебе скажет, и у тебя не будет проблем.

До этого момента у всех, с кем я сталкивался, был американский акцент. Эти двое тоже были американцами.

Каждый день солдат в берете проводил меня по длинным коридорам, доставляя всегда в одно и то же место — огромную комнату, похожую на большой компьютерный класс. Она была подобна той, что и на Луне, но была гораздо больше и с высокими потолками. В комнате было темно, стены были отделаны чем-то чёрным, а единственный свет исходил от аппарата, закрепленного над каждой компьютерной установкой. Таких установок было много. Идти было минут пятнадцать, и как только мы входили, всегда находился кто-то, кто сообщал нам что следует делать — это был серый инопланетянин. Это был тот же вид серого, что и на Луне.

— Это твой инструктор, — сказал мне солдат и ушёл.

— О, ещё один обезьянин с Земли! — телепатически усмехнулся серый.

Я помню, что был в совершенном изумлении от грубости этого серого. Он подошёл к своему столу, нажал на какие-то кнопки, и компьютерная станция осветилась.

— Следуй за мной, — сказал он.

Он усадил меня перед компьютером с очень тонким экраном, где также имелось место, куда следовало упереться подбородком — прямо как в кабинете у оптометриста.

— Теперь прижмись подбородком к аппарату.

Я сделал всё, как было сказано. Он начал возиться с регулировкой, пока это приспособление не стало плотно прилегать к моему лицу. Затем он вставил капельницы мне в глаза.

— Теперь следуй указаниям компьютера.

Включился звук и экран, предлагая мне пройти ряд звуковых и визуальных тестов для настройки системы.

— Хорошо, бабуин, теперь ты настроен, — самодовольно выдал мне серый.

И он говорил это вполне серьёзно. Он не шутил по поводу своего самодовольства по отношению ко мне. Я это чувствовал, поскольку это является характерной чертой телепатии. В одном телепатическом сообщении содержится гораздо больше информации, чем в обычной словесной речи.

После того как я был настроен, мне показали фильм о возможных перспективах карьерного роста, которые зависели от моего IQ и серии тестов на выявление моих способностей. После каждого фильма запускался тест. Это были вопросы с несколькими вариантами ответов, которые появлялись на экране, и необходимо было выделить взглядом тот, который ты считал правильным.

После того как все тесты были пройдены, я покинул компьютерный класс и недовольного серого, и меня доставили в мою комнату, где меня уже ждала еда. Она была похожа на еду из микроволновки, на подносе с ячейками для разных блюд. К моему приходу еда была тёплой. И даже постель была застелена. У них здесь был сервис как в гостинице.

Тесты на определение способностей и проверки IQ проводились в течение нескольких недель по одной и той же схеме. Каждое утро солдат в берете приводил меня в компьютерный класс, я проходил тесты, а потом возвращал меня обратно в мою комнату, где я мог поесть и поспать.

Но однажды утром солдат постучал в мою дверь и сообщил нечно новое:

— Завтра тебе придётся встать пораньше и принять душ. Я приду и заберу тебя.

Я сделал всё, как он сказал, но ничего не изменилось. Меня как и всегда доставили в лабораторию, где недовольный серый дал мне глазные капли и усадил проходить очередные тесты на профпригодность. Капли вызывали легкий кайф. Как только компьютер включался, в течение примерно шести минут раздавался странный бинауральный звук, и я набравшись смелости спросил у серого:

— Что это за звук?

— Он помогает тебе сосредоточиться и быть более внимательным, — коротко ответил он. — А теперь делай свою работу.

В конце дня за мной зашёл солдат, чтобы отвести обратно в мою комнату.

— Ты ведь помнишь, как добраться до этого места, верно? — сказал он, поправляя берет.

— Да, я думаю что помню, — сказал я, глядя в даль коридора, по которому проходили несколько людей обычного вида.

— Завтра ты отправишься в лабораторию самостоятельно.

— Что, в самом деле? — с любопытством поинтересовался я. — А как же я буду просыпаться утром?

— Там имеется устойство, которое излучает специальные волны, которые усыпляют и будят тебя, — ответил мне солдат.

— Понятно, — сказал я.

Неудивительно, что я засыпаю как только опускаю голову на подушку, подумал я про себя.

— Но даже и не думай отклониться от курса, — предупредил меня солдат. — Мы отслеживаем каждое твоё движение. Мы точно знаем, где ты находишься в любой момент — и поэтому, если это произойдёт, то у тебя будут большие неприятности.

Хотя, у меня и в мыслях такого не было. В самом деле, куда я мог здесь уйти?

Так что, это стало моей новой привычкой. Я просыпался, когда устройство заставляло меня просыпаться. Не было никакого заметного звука, но я чувствовал его, когда оно включалось. Я бы сказал, что проходило меньше минуты, прежде чем я полностью вырубался.

Каждое утро я принимал душ и шёл в компьютерный класс, где Серый инструктор уже ждал меня. Можно было бы подумать, что, пробыв вместе так долго, он подобреет ко мне и проникнется хоть какой-то симпатией, но нет — я совершенно не нравился ему.

Но в этот раз тесты на профпригодность изменились. Это была серия киносценариев с другим набором вопросов и методов визуализации.

— Эти различные наборы тестов помогут тебе получить работу, соответствующую твоим способностям, — сказал мне Серый. — Ты уже провалил проверку на командные навыки, так что давай посмотрим, на что ещё способна такая обезьяна, как ты.

И я стал проходить эти тесты, а Серый периодически подходил ко мне и сообщал о результатах.

— Что ж, похоже, ты потерпел неудачу и с управлением, так что давай попробуем провести тесты на способность к исследованию.

Я начал проходить новые тесты, а Серый всё больше раздражался. Было ясно, что я ни с чем не справляюсь. Я не понимал смысла, заключённого в этих тестах, и поэтому не знал как правильно отвечать. Каждый мой ответ был чистой догадкой.

— Вот же ты тупой бабуин! — усмехнулся он глядя на меня. — Ты провалил и тест на исследование, так что теперь ты переходишь на более низкий уровень — инженерии. И чтоб ты знал, чем ниже ты опустишься по системе уровней, тем более физически трудную работу ты получишь. Каторгу. Так что, давай это быстро пойдём, потому что я знаю, что ты и на этот раз всё провалишь.

Я завершил инженерные тесты, и Серый оказался прав — я провалил и их.

— Но ты почти справился, — быстро заметил он. — Ты провалил инженерное дело только из-за двух неверных ответов.

— А могу ли я ещё раз сдать этот тест? — с надеждой спросил я, глядя на него.

— Нет, характер тестирования не таков. Это так не работает, — быстро ответил он. — Итак, следующий уровень вниз — это квалифицированная работа. И если ты потерпишь неудачу и в этом, то для тебя останется лишь простой ручной труд. А это очень тяжёлая работа, для неё не нужен интеллект. И ты будешь страдать, потому что это очень тяжело физически, а у тебя ещё много времени до окончания срока. Так что приложи больше усилий, бабуин.

К счастью для меня, я прошёл. Итак, было решено, что я стану квалифицированным рабочим. Я представил себе, что было бы, если бы я смог пройти на командный уровень. Во время тестирования я понятия не имел, что меня проверяют на командную роль. Если бы я это знал заранее, то, возможно, старался бы лучше.

Я действительно чувствовал, будто увернулся от пули, не получив назначение на физический труд. Я очень боялся этого, и потому почувствовал огромное облегчение оттого, что мне не придётся участвовать в такой программе.

Однажды пришёл солдат и повёл меня на очередное медицинское обследование, после чего я вернулся в свою комнату раньше обычного. Это был первый раз, когда у меня было немного свободного времени перед сном, и я начал мечтать, вспоминая своё пребывание в Перу. Я почувствовал тоску по тому времени, очень похожую на типичную тоску по дому. Это было единственное воспоминание о "доме", которое у меня было, и я скучал по нему. Если бы только Мануэль и остальные могли видеть меня сейчас.

На следующее утро, когда я пришёл в компьютерный класс, Серый закапал мне капли в глаза и, взглянув на меня, сообщил телепатически в своей насмешливой манере:

— Ну что ж, большой бабуин, сегодня мы начинаем твоё обучение.

Это была серия учебных фильмов, в которых рассказывалось о приёмах использования различных инструментов и методах пожаротушения. Эти фильмы были не настолько длинными, чтобы я мог устать от их просмотра, а в конце каждого из них был тест, и если я был невнимателен или неправильно понял учебный материал, то мне приходилось пересматривать всё заново. Но в большинстве случаев я успешно проходил тесты.

— Ты безнадёжен, как сломанные часы, глупый дурак! — телепатически выдал мне Серый. Он был высокомерным мудаком, и не имело значения, прошёл я тесты или нет, он всё равно сыпал оскорблениями.

— О, похоже, и этот тест ты прошёл. Должно быть, тебе повезло. Давай посмотрим, обезьянин, как ты теперь справишься со следующим.

В перерывах между курсами меня водили на семинары по механике: как пользоваться кнопками, как открывать вентили в трубопроводной магистрали, как использовать и чинить датчики. Затем меня снова возвращали в компьютерный класс для очередных занятий. Всё это шло плотным потоком.

Однажды утром, проснувшись, я увидел на прикроватной тумбочке другой комплект одежды. Раньше это были военные брюки с футболкой, очень похожие на те, что я носил на передовой оперативной базе на Марсе. В этот день там были обычные серые брюки и футболка. Брюки были того же светло-серого цвета, что и на Церере.

Я открыл дверь, чтобы пойти на занятия, а там стоял мужчина и ждал меня. Не было никакого стука в дверь или чего-то ещё. Мне показалось, что он знает моё расписание и знает, в какое время я выхожу.

— Привет, ты пойдёшь со мной сегодня, — сказал он.

Не задавая вопросов, я последовал за ним по коридорам. Казалось, что эта прогулка продлится вечно. Мы прошли больше мили по бесконечным коридорам. В конце концов мы добрались до другой секции, где коридоры расширялись, а потолки были очень высокими. Это было похоже на район типа торгового центра, где мы впервые высадились по прибытии. Потолки впечатляли, они были выполнены в художественном стиле, и повсюду были люди, гражданские, военные, пассажиры из пригородов, это было очень оживлённое место. Оно было похоже на транспортный узел города, но были и двери, ведущие в офисные и торговые здания.

Меня провели в другое помещение, застеклённое, с изогнутыми потолками. Вскоре я понял, что это железнодорожный вокзал, так как по рельсам бежал сверкающий белый поезд с синей полосой по бокам. Мы встали в очереди ожидая посадки.

— Я в первый раз! — услышал я чей-то взволнованный голос.

— Надеюсь, меня не укачает, — сказал кто-то другой у меня за спиной.

Я взглянул на человека, который привёл меня сюда.

— Куда я иду? — спросил я.

— Тебя направляют на новую службу, — ответил он довольно официально. — Ты сядешь на этот транспорт, а затем сделаешь пересадку и доберёшься до нужного пункта. Там ты узнаешь о своём назначении.

Я начал нервничать задаваясь вопросом, что бы это могло быть.

Наконец транспорт прибыл, и мы сели. Поезд был просто великолепен, невероятно просторный с широкими удобными сиденьями, обращёнными исключительно лицом вперёд. Как только мы сели, то надо мной сразу же возникла перекладина, которая мягко опустилась мне на колени. Процесс погрузки был долгим, и я увидел, что в вагоне сидят и другие люди в такой же униформе, что и у меня. Сопровождавший меня парень перебросился парой фраз с другим мужчиной, который надзирал за такими же, как я.

Наконец, поезд был полностью загружен. Было слышно, как поезд включается, затем он как-то странно подпрыгнул. Я сразу почувствовал себя в воздухе, и мы тронулись. Ощущения скорости не было, но я видел в окно, что мы всё быстрее приближаемся к туннелю. Окна потемнели, когда мы въехали в туннель. Поезд быстро разогнался до полной скорости, и тут что-то произошло, и я оказался сильно дезориентирован. Было ощущение, что в ушах звенит, но без всякого звона. Это было как "пуф-ф-ф"— мои глаза расфокусировались, и всё стало немного другим. И так же неожиданно, как и при взлёте, поезд вновь подпрыгнул, а затем с визгом понёсся по рельсам. Мы прибыли в пункт назначения.

Двери раздвинулись, и мы оказались на другой станции.

— Пожалуйста, соблюдайте порядок при выходе, — сказал голос по внутренней связи. — Если у вас возникнет электролитный дисбаланс, пожалуйста, немедленно выпейте воду, которую можно получить у специально назначенных сотрудников в этом терминале. Спасибо.

Как только мы вышли из поезда, то сразу увидели офицеров с водой, расставленной на столах водных пунктов. Я подошёл к одному из столов и стал наблюдать за тем, как окружающие берут бутылки с водой. Я ещё не ощущал жажды, но потянулся, чтобы взять себе одну, стараясь просто делать то, что было сказано.

— Нет, нет, — быстро остановил меня офицер. — Тебе запрещено пить воду в бутылках. Ты должен подойти к тому столу вместе с другими и взять воду в чашке. И поскорее! Если ты не выпьешь, то у тебя начнутся серьёзные негативные реакции в организме.

Я посмотрел на людей, отчаянно проталкивающихся вперёд, чтобы получить скупую порцию воды в треугольной чашке. Я сумел протиснуться сквозь это безумие и ухватить одну маленькую чашку воды — которую тут же выпил. В тот же момент меня охватила жуткая жажда, и мне сразу захотелось ещё.

Мой сопровождающий вывел меня из здания вокзала, и мы вошли в огромный ангар. У него был массивный рифлёный металлический потолок. Мне показалось, что его высота была более ста футов. Я был ошеломлён своим новым окружением, потому что понимал, что нахожусь уже не на Марсе. Всё здесь было совершенно другим: атмосфера, архитектура, стиль — всё.

— Всем построиться! — раздался громкий приказ.

Мы выстроились в шеренгу и стали наблюдать за человеком на трибуне, который говорил по-немецки. Я совершенно не понимал, чёрт возьми, что здесь вообще происходит, и не знал, где нахожусь. Я изучал своё окружение. Здесь было, наверное, человек пятьсот, все одеты в военно-морскую форму, в основном молодые мужчины. И здесь моё внимание привлёк подошедший к нам офицер в серой форме со странного вида фуражкой и с оружием наперевес.

— Смирно! — крикнул он с незнакомым акцентом.

По его резкому тону было ясно, что это какой-то инструктор по строевой подготовке.

— Вы все рабы, и сегодня вам приказано принять присягу.

Я поставил ноги на нарисованные на полу линии, и тут же сразу почувствовал, как воздух пронизал сильный всплеск статического электричества. Я увидел серебристый диск, который буквально пронзил всех нас. Я не мог поверить своим глазам. Раздался гул, и я увидел, как он, зависнув, скользнул на другую сторону ангара и проникает в другой соседний ангар — такой же большой, как и этот. Меня охватил благоговейный трепет.

— Эй! Сосредоточься и стань в строй! — офицер подтолкнул меня на место.

Я подровнялся в строю, и мне вручили зелёную листовку со строчками немецких слов. Я совершенно не понимал, что происходит.

— Просто чтобы вы знали, — прокричал сержант-инструктор, — в прошлом месяце у нас было несколько рабов, которые не хотели принимать присягу. И знаете, что я с ними сделал? Я пристрелил их! — с восторгом провозгласил он, указывая на участок пола, на котором виднелись пятна засохшей крови.

— Ну что, есть желающие быть сегодня расстрелянными?

Все энергично закачали головами, говоря тем самым "нет".

— Кто-нибудь из присутствующих против чтения клятвы вслух?

И снова мы все отрицательно покачали головами.

— Хорошо! — выкрикнул он.

Он повернулся к своему начальству увидев при этом, что один из них выглядел чем-то обеспокоенным.

— Здесь нет флага — мы не можем делать это без флага! — свирепо воскликнул офицер. — Обязательно нужен флаг, но они не должны отдавать честь нашему флагу! Так что найдите для них что-то другое.

На их чёрно-красно-белом флаге был изображён причудливый орёл держащий в лапах круглый символ свастики.

Через несколько минут появился альтернативный флаг — орёл над опоясанным цепями Земным шаром. Этот флаг был выполнен в серо-чёрных тонах. Офицер водрузил этот флаг на флагшток, и офицер на трибуне снова начал говорить. За ним последовала вереница других офицеров, так же произносившие свои речи — всё по-немецки, — и казалось, что этой церемонии уже не будет конца.

В какой-то момент всем рядам рабов было приказано принести присягу. Мы должны были произносить свои слова после офицеров. Они выделяли каждую произносимую ими строку клятвы с большой силой и выразительностью. Но когда пришла наша очередь, то мы повернулись к тому флагу, который должны были использовать, прижали правую руку к сердцу, и уныло пробормотали текст присяги, что было довольно жалким зрелищем по сравнению с тем, как это выполнили офицеры.

— Хорошо, теперь все за мной, — сказал офицер нашей группе, сопровождая нас в другую локацию.

На этот раз это оказалось салоном типа парикмахерской, где нас коротко подстригли, проверили зубы и провели быстрый медицинский осмотр. Затем нас проводили к другому поезду — только со стоячими местами, где никто не сидел. Поездка проходила всё время под землёй, и заняла не более пятнадцати минут. Мы вышли из поезда на небольшую платформу, спустились вниз в приёмную зону, где мне определили место моего дальнейшего пребывания на следующие десять лет.

11. Церера

Мой шоковый ошейник сняли на ночь только для того, чтобы заменить другим, и нам установили выполнение ежедневных обязанностей. Нашей первой обязанностью было принимать душ: мы не могли ни зайти, ни выйти с объекта, не приняв сначала душ. Душевые были буквально входом и выходом из здания. Итак, мы проходили через одну дверь, выстраивались в очередь, развешивали нашу одежду за дверью, принимали душ, а затем наша новая, свежая форма ждала нас на вешалке у выходной двери, и только после этого мы могли двигаться дальше.

Моя комната была крайне простой — примерно восемь на десять футов, с маленьким ящиком, прикреплённым к стене, и койкой, застеленной тонким серым одеялом из хлопчатобумажной ткани и маленькой белой подушкой, и это было всё. Потом гасили свет. Позже я узнал, что нахожусь на планетоиде Церера, и что я являюсь одним из многих тысяч рабов, населяющих колонию этой карликовой планеты.

Церера находится на смещённой эллиптической орбите между Марсом и поясом астероидов. Её диаметр составляет примерно пятьсот восемьдесят семь миль. Атмосферы нет, поэтому всё находится под землёй. Колонии там были переведены на искусственный день с продолжительностью суток в двадцать часов. Если бы они не установили искусственное освещение, то на этой планете всё время было бы тёмно. В то время когда я там находился, население колонии составляло двести двадцать пять тысяч человек, и состояло в основном из людей, привезённых туда после второй мировой войны. Официальным языком был немецкий.

Там жили, так же, и два инопланетных вида. Я не совсем уверен в этом воспоминании, но я думаю, что один вид назывался Альтруане. У них был свой собственный язык, на котором они говорили между собой. В иных же случаях они общались телепатически. Я не помню, как назывался другой вид на Церере. У них были маленькие глаза-бусинки и широкие бёдра.

Альтруанцы были похожи на людей, с такой же как у нас кожей, и длинными волосами. Им требовалась пониженная гравитация, и она следовала за ними всюду, когда бы они ни шли. Это искусственное гравитационное поле было продвинутой технологией, которую на Церере применяли повсюду. У них была стандартная человеческая анатомия, за исключением того, что они были ростом около девяти футов. Я узнал этот маленький факт об их анатомии позже, поскольку владелец борделя, в который я часто заходил, был одним из них и занимался сексом со всеми женщинами, прежде чем нанять их. Этот вид отвечал за все предприятия. Они также говорили телепатически.

В моей комнате было всего три стены. У изножья моей кровати стена отсутствовала, и комната выходила прямо в коридор. Вся её обстановка, это кровать и небольшой стационарный ящик на стене. Вот и всё.

Брррррззззззззззззззз!

Раздался громкий звонок по всему комплексу, а затем включился свет. Я сразу проснулся — хотел я этого или нет.

— Налево! — крикнул офицер на весь коридор.

Это было похоже на возвращение в школу в первый день занятий, и я почувствовал волнение от того, что здесь буквально тысячи подобных мне парней, что все мы теперь в одной лодке, и, возможно, у меня даже есть шанс завести друзей — впервые в жизни.

После того, как мы приняли душ и оделись, мы прошли в конец коридора, где находились две женщины, которые надевали на нас шоковые ошейники. Они были за окном, где мы каждый день ждали своей очереди. Ошейники снимали каждый вечер, если только день не был особенно напряжённым. Тогда мы оставались спать в них, что вызывало раздражение и некоторую боль.

— Куда мы должны идти? — спросил я у одной из них.

— Тебе в ту сторону, — указала она мне. — Встань в очередь на поезд вместе с теми парнями.

Я посмотрел на неё с недоумением:

— Я не думаю, что мне следует отправляюсь с этими парнями, — возразил я, — на мне же другая форма!

— Нет, просто встань в ту очередь, — твёрдо ответила она.

Я сделал то, что мне велели, и пошёл за колонной мужчин к поезду. Платформа для поезда находилась метрах в пятидесяти от окна. Мы должны были пройти через столовую, чтобы добраться до входа в поезд. Когда я вошёл внутрь, то оказалось, что поезд был заполнен шахтёрами. Они были грязные, как и сам этот поезд — на полу был слой грязи толщиной в полдюйма. Я огляделся вокруг, понимая, что не должен находиться в этом поезде, который непременно привезёт меня в шахты. Мы ехали минут двадцать. В поезде были окна, но снаружи стояла кромешная тьма. Сидений там не было, поэтому всем приходилось стоять. Там были кольца, за которые можно было держаться, но их на всех не хватало. Женщин я там не видел, а остальные парни выглядели примерно моего возраста.

— Я не должен здесь находиться, — сказал я офицеру, регистрирущего новобранцев, когда все мы выгрузились из поезда.

— Нет, всё верно, — успокоил меня офицер. — Многие работники думают, что это не их место, но это так. Ты пробудешь здесь до конца своего срока, так что привыкай.

Я не знал, что ответить.

— Итак, я собираюсь провести тебе короткий инструктаж, — продолжал офицер, — по технике безопасности и порядку работ.

— Послушайте, — пробормотал я, — меня ничему этому не учили!

— Хватит болтать, — рявкнул офицер. — Заткнись, это твоё место работы, так что смирись с этим. Я не хочу больше ничего слышать об этом.

Мы шли по стальной решётке, покрытой какой-то грязью. Здесь было примерно шесть коридоров, которые вели в активно разрабатываемые штольни. Видно было, что всё вокруг новое, потому что многое ещё строилось. Кажется, мы находились глубоко под землёй. На столбах были временные светильники, установленные там специально для нас.

Нашу группу из двадцати человек повели на первый уровень шахт. Повсюду сновали маленькие шестиколёсные машины, а также более крупные — все они передвигались только по металлическому покрытию.

— Что бы ты вы ни делали, оставайтесь всё время на металлическом полу, — предупредил нас офицер. — Если сойдёте с него, то окажетесь в зоне пониженной гравитации. Люди уже попадали в ловушку в таких местах.

Кое-где были установлены огромные панели, похожие на стеклянные окна, но они, как я это понял, были гораздо прочнее стекла.

— — А для чего эти двери? — спросил я, имея в виду огромные двери в некоторых частях шахты.

— Мы ищем воду, — сказал офицер, — и иногда, когда мы добираемся на неё, она затопливает шахту. Тогда необходимо закрыть эти двери, чтобы вода не попала на другие участки.

Мой ум лихорадочно работал:

— А что, если ты не успеешь добраться до дверей вовремя?

— Не беспокойся об этом, — сухо ответил офицер, когда мы их миновали.

Мы прошли вглубь шахты, где наткнулись на нескольких рабочих, стоящих на огромном треножнике с массивным орудием, из которого вырывались красные лучи лазера. Мне стало любопытно.

— Что они делают? — спросил я, наблюдая, как они направляют лазер в породу, измельчая её.

— Они возводят стены новой пещеры, начиная с пола и вверх, — ответил офицер.

Поднялось густое облако пыли, и я видел, как красные лазерные лучи прорезают эту мутную завесу. Это выглядело потрясающе. Чёрт возьми — вот эта работа по мне!

— Это не лазер разрушает стены — это работает ультразвук.

Пыль была настолько мелкой, что почти не оседала. Приходила другая бригада рабочих, закрывала участок пластиковой плёнкой, затем пылесосила, а в завершение поливала участок водой. Затем приезжала другая бригада и приступала к монтажу металлических плиток гравитационного пола. И этот процесс шёл по кругу.

Позже я узнал, что после укладки полов я должен был войти в состав бригады, которая собирала остатки раздробленной породы, разлетевшейся на куски. Мы грузили эти куски породы и пыль на маленькую тележку, которую затем перегружали в тележку побольше, чтобы её вывезли шестиколёсные машины. Они выглядели как прокачанные гольф-кары.

— Итак, это ваш участок, — сообщил офицер мне и ещё трём другим парням. — Вы работаете на границе гравитационного поля.

Меня охватил ужас. Мне предстояла примитивная грязная работа с киркой и лопатой. Тяжёлый, изнуряющий труд.

А если я попаду в зону низкой гравитации, то могу зависнуть посреди комнаты и остаться там, забытый, если останусь один. Такое уже случалось раньше — кто-то застрял и о нём забыли. Я не знаю, умер ли он там, но это была ужасная ситуация, и её часто вспоминали.

Материал стен чем-то напоминал мел, но был светло-серого цвета. Это был пушистый и лёгкий материал, больше похожий на пыль, чем на грунт или традиционный уголь. Нам выдали тряпки, чтобы мы могли закрывать ими лицо, и не дышали пылью. Но большинство из нас просто натягивали рубашки на нос, когда становилось совсем плохо. Грузить этот материал было очень неудобно, потому что он часто крошился, и приходилось собирать эту мелкую россыпь.

Что-то было явно не так с моей работой. Я подумал: как я вообще оказался в этих проклятых шахтах с киркой и лопатой, ведь меня готовили для выполнения функций на корабле.

Офицер ушёл, и мы сразу принялись за дело. Физический труд.

После некоторого времени работы лопатой с этими парнями я задумался, почему мы ищем эту воду, зачем это вообще нужно.

— Зачем они добывают воду? — спросил я одного из своих сослуживцев. — И вообще, почему это для них так важно?

— Ну, а тебя что, не мучает жажда? — пошутил он. — А если серьёзно, то ходят слухи, что когда они находят воду, то верят, будто внутри неё скрыты здания. Они думают, что там могут быть технологии, которые можно использовать для торговли. Это и оплачивает всё. Они помешаны на технологиях, эти Дойчи. Так что обнаружение огромных водяных карманов — их главная задача.

— Ну, а что будет, если мы, наконец, пробъёмся к воде и нас затопит? — спросил я.

— Ну, если ты опередишь воду, то всё будет в порядке, а если нет, то тогда…

— И что тогда?

Парень взглянул на меня:

— А тогда их не будет волновать, погиб ты во время затопления или нет. Тебя есть кем заменить, ты не важен. Как и все мы.

Я стоял там и глядел на него, совершенно обескураженный этими словами. А затем, тяжело вздохнув, снова взялся за свою лопату.

— Но я же могу получить повышение и попасть в буровую бригаду.

— Продолжай мечтать! — Крикнул другой рабочий. — Система гнилая насквозь. И, кроме того, очередь за повышением нескончаема. Тебе туда никогда не попасть.

В конце дня мы покинули шахты и вернулись на нашем поезде к контрольному пункту, где две женщины у окна сняли с меня шоковый ошейник. Рядом с ними стояли два офицера, ожидая меня. Я был совершенно грязным, весь покрытый пылью и сажей.

Лицо офицера выглядело суровым.

— Почему ты не явился на службу? — раздражённо спросил один из них. — Теперь мы должны будем убить тебя.

Я уставился на них в недоумении. Я совершенно не понимал, что происходит.

— Я пошёл вон туда! — сказал я, указывая на стол, — Там была девушка, которая сказала мне, что я должен встать в очередь. Я сказал ей, что не должен, а она просто велала мне заткнуться и иди куда мне было сказано!

Офицеры оставили меня и подошли к девушкам у окна.

— Кто был назначен за тот стол сегодня утром? — спросил их один из офицеров. — А ты можешь идти!

Я был растерян, и очень устал. И, вдобавок, чувствовал себя весьма паршиво, весь с ног до головы покрытый мелкой серой пылью. Я направился в душ, чтобы снова пройти ритуал входа-выхода, после чего лёг в постель, совершенно измотанный и разбитый, словно меня действительно основательно поколотили.

Процедура входа и выхода из казармы была такой: снять одежду и повесить её на крючок, пройти в душ в длинной очереди голых мужчин (вероятно, человек пятьсот), помыться душе за двадцать секунд, выйти в комнату, где на крючке висит уже приготовленная новая одежда — какая там твоя можно было узнать по её номеру, пройти гигиеническую процедуру, пойти на работу, вернувшись, снова так же принять душ, поесть в столовой и лечь спать.

Времени в душе было ровно столько, чтобы успеть намылить основные места — пах и подмышки, быстро ополоснуться и выйти. Представьте себе дозатор для жидкого мыла, только с мылом, шампунем и кондиционером. Вода текла, если потянуть за цепь, и была чуть тёплой. Здесь специально старались не создавать пар от горячей воды, чтобы мы всё время были под видеонаблюдением. Из-за ограниченности времени я решил мыть голову только раз в несколько дней.

Время от времени на пути к душевой можно было видеть мужчин, занимающихся сексом или делающих друг другу минет и мастурбацию. Перед входм в душ пара мужчин отходила в сторону, и некоторые апплодировали им, подбадривая, или даже шлёпали их, когда те проходили мимо. Охранники поощряли это занятие сексом, и постоянно напоминали нам, что время перед душем — это наш шанс.

Бисексуальность была частью нашего воспитания. Большинство из нас на том или ином этапе нашего пути были изнасилованы, и это было негласной реальностью. Я считаю, что они делали это, во-первых, для установления доминирования, а во-вторых, для нормализации бисексуальности или гомосексуальности. В этой военной среде про это не принято спрашивать и говорить. Но здесь это не являлось чем-то постыдным, как и не было необходимости скрывать свои сексуальные действия. В колонии Цереры и в действующем флоте знали, что сексуально активные люди работают продуктивнее тех, кто воздерживается. Это были данные, подтверждённые статистикой, поэтому сексуальная активность поощрялась.

Столовая, где мы питались, была организована по принципу шведского стола, но поваров там не было. Всю еду каждое утро готовил репликатор, управляемый одним из местных рабов. Меню здесь было отвратительным. Представьте себе овсянку и какое-то непонятное мясо. Дойчи имели традицию есть хлеб во время еды, и поэтому нам всегда подавали булочки-роллы. Если буфет пустел, то можно было просто подойти к репликатору. Он был похож на микроволновку 196O-х годов. Вы ставили туда пустую миску, накрывали её крышкой и нажимали одну из нескольких кнопок. Через три-пять минут еда была готова в миске под крышкой. Она была обжигающе горячей. Мы знали, что репликаторы могут воспроизвести всё что угодно, и мы всё время жаловались на то, что нам приходится есть такую дрянную еду. Но новые, более совершенные репликаторы были предназначены для обслуживания свободного класса. Мы же были рабами.

На следующее утро я проснулся и прошёл через утреннюю рутину, то обнаружил, что меня поджидает какой-то офицер, когда я регистрировался у девушек, чтобы снова надеть свой шоковый ошейник.

— Ты идёшь со мной, — сказал он, выводя меня из толпы рабочих.

— Да, я понял.

Мы пошли в другом направлении, и офицер демонстрируя мне своё недовольство, направился к дверям с вооружённой охраной, расхаживающей возле толстых стен из серого бетона. Где так же за столом со сканирующей машиной сидели две женщины.

— Так и знал, что они всё испортят! — выпалил он. — Ты должен был прийти в ангар вчера. С этого момента и впредь, ты будешь находиться здесь.

Мы подошли к двери с надписью А11.

— Вот твои ворота. — Он взглянул на женщин. — Пожалуйста, просканируйте его, вчера он пропустил начало.

Одна из женщин выглядела озадаченной, когда изучала мою карту.

— Кому-то за это придётся отправиться в ад, — пробормотала она.

— Уж неприменно, — отозвался офицер, и повернулся ко мне. — Хорошо, теперь идём внутрь.

Мы вошли в длинный коридор, который переходил в телетрап, похожий на те, которые установлены в аэропортах на Земле. Он был герметичным, гибким, а в конце его находилась водонепроницаемая дверь, похожая на те, что бывают на морских судах. Мы вошли в эту дверь. Внутри было очень тесно — всё пространство там сверху и донизу было заполнено трубами и металлом. Высота потолка здесь не превышала семи футов, а в некоторых местах было около шести футов.

— Привет и добро пожаловать, — сказал офицер в военной форме, высунув голову в узкий проход. — Следуй за мной.

Его форма была хорошо подогнанной, строгой и элегантной, серое с чёрным, и с фуражкой, похожей на капитанскую. Но он не был капитаном, этот тёмный блондин-Дойч с голубыми глазами. Когда он говорил, то для меня это звучало как немецкая речь, но я воспринимал всё по-английски, потому что нам всех снабдили переводчиками. Этот переводчик был усовершенствованным, и поэтому его голос звучал у тебя прямо в ушах. Там не было никакой внешней аппаратуры, и поэтому я всегда подозревал, что этот переводчик был имплантирован прямо в голову во время моего пребывания на Луне.

Нас, рабов, было шестеро. Мы следовали за офицером, пока не попали в большую комнату, где оказались перед другими офицерами, также одетыми в военную форму.

— Приветствую всех, — выступил вперёд главный. — Сегодня мы покинем док, и проведём учения. — Он указал на экран телевизора. — К этому времени вы уже должны быть знакомы с системой LDS 12.

Телевизионный экран выглядел так же, как и плоские телевизоры на Земле, только на нём была сенсорная клавиатура с немецкими словами и цифровым блоком под ней.

— Каждое утро вы будете приходить на службу и регистрироваться на этом экране. После чего он выдаст вам задания на день, а также будет являться вашим руководством по эксплуатации.

В тот момент я задрожал от страха — я совершенно не имел никакого понятия об этой операционной системе. Я не припоминаю, чтобы меня когда-либо в прошлом обучали работе с LDS на Марсе. Я чувствовал, что мои глаза стекленеют.

— И на сегодня всё, — закончил офицер свою речь.

Мы все немедленно встали по стойке смирно и отдали обязательный в таком случае салют — прижав правую руку к груди, а затем вскинув её в сторону вверх. После этого офицеры ушли, забрав с собой в другую часть корабля двух ребят из тех, с которыми я сюда прибыл. Я же остался в этом ангаре с четырьмя другими своими сослуживцами.

Я почувствовал, как меня охватило радостное возбуждение — наконец-то я смогу подружиться с этими ребятами. Мне очень хотелось завести новые дружеские отношения, подобные тем, какие у меня в итоге сложились с Мануэлем. Но ребята, которых назначили здесь на эту работу, были с самого начала, как и я, настолько психически повреждены теми программами, в которых им до этого пришлось участвовать, что были в состоянии полного отчуждения от всего и вся. Они казались совершенно не способными устанавливать контакты с другими людьми, а уж тем более вести дружбу.

Мы находились в закрытом отсеке корабля и не могли видеть ничего снаружи. Там не было окон. Мы не чувствовали никакого движения, кроме одной начальной вибрации при запуске корабля. В самом начале нам сказали, что мы будем путешествовать, но не сообщили, куда мы отправимся и что будем делать. Я до сих пор не знаю, где мы тогда побывали. У меня не было ощущения, что мы — звёздные путешественники, хотя, по существу, так оно и было.

Жизнь на корабле была похожа на день сурка. Изо дня в день одно и то же. Хотя мы и выполняли разные задания, но рутина была одна и та же каждый божий день. Мы подходили к большому чёрному экрану, он нас идентифицировал, засекал время начала смены и выдавал каждому из нас задание на день. Мой первоначальный страх перед экраном оказался необоснованным, поскольку это была самая простая, интуитивно понятная система, какую только можно себе представить.

— Номер 23849, сегодня вам будет присвоен номер "3". В ваши обязанности на эту смену будет входить следующее… — Инструкции всегда были очень подробными и чёткими. — Подойдите к ящику с инструментами. Найдите в отделении инструмент "D". Закройте его. Теперь перейдите к отделению "C". Откройте его…

Все мои действия полностью определялись указаниями этого экрана.

В конце дня по внутренней связи раздавался голос офицера:

— Всем явиться в комнату инструктажа.

И мы все шли в комнату инструктажа, где мы должны были встать перед камерой по стойке смирно. Необходимо было стоять совершенно определённым образом, чтобы офицеры могли нас хорошо видеть. Один из моих сослуживцев сделал это неправильно, и мы все немедленно получили удар током через шоковые ошейники. Не очень сильный, но как стимул для нашего внимания.

Каждый день нас оценивали по результатам работы. В первый день я был ужасен, впрочем, как и все остальные. По системе оценки из ста баллов мы все набрали около тридцати.

— Мы причаливаем. Встаньте в очередь к выходу.

Голос по громкой связи всегда звучал так, будто его раздражало, что ему приходится говорить с нами. Иногда слова звучали по-немецки, и мы стояли в недоумении, совершенно не понимая, что было сказано, а потом сразу же звучал английский перевод с указаниями, что нам следует делать.

Итак, мы покидали корабль, садились в поезд, принимали душ и возвращались в свою капсулу. Это выглядело странным, но иногда с момента нашего ухода на работу и до возвращения проходило всего несколько минут.

— Ты знаешь, что тебя сегодня не было всего 20 минут? — заметила одна из девушек, снимая с меня шоковый ошейник в конце смены.

— Что!? — воскликнул я в недоумении.

Сначала я подумал, что меня разыгрывают, и мне это совершенно не нравилось. Я ведь понимал, что полностью отработал всю смену, целый рабочий день, но потом узнал, что в период нашей работы мы совершаем путешествие во времени. Темпоральные миссии — так они назывались. И путешествия во времени стали обычным делом. На тот момент я не имел абсолютно никакого понятия о том, как всё это работает. Но позже я узнал больше о том, как происходят эти перемещения во времени, и о тех местах, которые мы посещали.

И вот так это и происходило — каждый день. Но могло быть и хуже — я ведь мог оказаться на тяжёлой работе в шахтах вместе со многими другими, или заниматься каким-нибудь ремонтом, но я этого избежал. И когда мы завершали свои ежедневные задания, мы возвращались чистыми. По крайней мере, большую часть времени я был чист. Иногда, правда, мне приходилось и пачкаться, но это случалось нечасто — могло разлиться масло или какая-нибудь другая жидкости, и это всё нужно было вытирать. Оказалось, что наш корабль, который, как я узнал позже, назывался "Блицбус" и был старым судном, переоборудованной после второй мировой войны подводной лодкой, которая была превращена в космический корабль с ядерным двигателем. Так что, все эти проливы и утечки были здесь обычным делом.

Это стало началом очень долгого и спокойного периода моей работы на Церере. В первые годы рабочая нагрузка была не так уж и велика, за исключением того, что в некоторые дни приходилось выполнять не очень приятные задания. Например, проползти по трубе, чтобы устранить утечку масла, или лежа на спине выкручивать что-то внутри этой трубы, но всё же, это было не так уж и плохо — ничто по сравнению с работой в шахте.

Когда мы получали список заданий, я мог сразу мог сказать, каким будет мой день. Я быстро научился ориентироваться в вентилях и трубах, а также в инструментах, необходимых для выполнения данных работ. Иногда эти вентили были настолько большими, что мне приходилось использовать механизированный инструмент, нечто вроде "вспомогательного ключа". Этот инструмент помогал мне в работе по очистке фильтров, расположенных внутри задвижек и вентилей. И часто это было всё, что нам приходилось делать в течении рабочей смены. Просто чистили фильтры этих клапанов, иногда до двадцати в день.

Мы стали очень эффективными в очистке фильтров, и если мы заканчивали эту работу, то потом оставались лишь более лёгкие дела, такие как уборка.

— Приступайте к работе, и если вы не можете завершить выполнение задания, то просто начинайте делать уборку, — такова была инструкция, которую мы обычно получали.

Когда уборка была закончена, мы могли позволить себе побездельничать, совершая прогулку по территории и наслаждаясь остатком дня. Однако, когда мы "отдыхали", нам приходилось опасаться камер, расположенных повсюду возле наших рабочих мест. Если мы не следили за камерами, нас могли засечь, и тогда в конце смены офицеры выговаривали нам.

— Что ты делал сегодня, прохлаждаясь в секции "С"? Твои баллы за смену снижаются!

Наши результаты суммировались как единой команды, и в итоге мы смогли повысить их до выполнения нормы. Мы также предупреждали новичков о том, где спрятаны камеры:

— Не болтайтесь здесь слишком долго, — говорили мы, — здесь камера.

Наша команда на борту корабля выяснила для себя, какие участки судна находятся под плотным наблюдением. На ранних этапах этой работы мы подвергались строгой дисциплине — в основном в виде ударов током через ошейник. Со временем, однако, наш рейтинг продуктивности возрос, и дисциплинарные меры ослабли.

Однажды нас было четверо в рабочей бригаде — с двумя из этих парней я очень хорошо ладил, а вот с третьим, Шоном, не очень. И вот в какой-то день я узнаю, что тех двоих, которые мне нравились, переводят на другой участок корабля.

— Вы работаете очень эффективно как команда, — сообщил нам офицер. — И поэтому, эти двое больше не будут переводиться на этот корабль для выполнения заданий. С этого момента это будет ваш постоянный экипаж на борту.

Так я оказался в компании парней, которые выбрали себе имена вместо номеров: Шон, которого я недолюбливал, и ещё одного нового члена нашей бригады — Джереми. Я попытался придумать себе имя, но они отказались называть меня так. Для них я так и оставался номером. Следующие несколько лет с этим экипажем превратились в сплошное размытое пятно.

Вскоре после создания новой команды четвёртый член нашей бригады был переведён в другое место. Мы были достаточно эффективны в своей работе, чтобы больше не нуждаться в нём, и поэтому мы остались втроем. Я, Джереми и Шон.

Это была одна и та же работа изо дня в день. А они тем временем сближались друг с другом, объединяясь на почве неприязни ко мне. Они стали, похоже, лучшими друзьями. В результате каждый раз, когда нужно было выполнить какое-нибудь дерьмовое задание, его ставили на голосование, как предлагал голос по внутренней связи. И всегда это дерьмовое задание доставалось именно мне.

У меня никогда не было мысли покончить с собой. Я был запрограммирован не делать этого. Но я знал, что, похоже, это будет продолжаться до бесконечности, что наводило на мрачные мысли. Время было таким пластичным, а их способность корректировать пространственно-временной континуум была очень глубокой. Уйти утром на работу на целый день, а потом вернуться всего через несколько минут — это было просто умопомрачительно. Это было похоже на один ужасный день удвоенной длинны. Однажды, выходя из поезда, я спросил об этом у девушек за стойкой.

— Как долго я буду здесь работать? Когда я смогу заняться чем-то другим или закончу этот тур?

Девушка пристально взглянула на меня:

— Ты пробудешь здесь очень долго. Тебе предстоит ещё через многое пройти.

У меня упало сердце. Я помню, как почувствовал тогда, что просто хочу умереть — я был совершенно подавлен. Безнадёжность, которую я испытывал от мысли, что в моей жизни больше никогда ничего не произойдёт, стала для меня невыносимой реальностью, и я не мог от неё избавиться.

Однажды на корабле мы выполнили все свои дневные обязанности и закончили работу.

— Пойдём со мной, — сказал Джереми, самый высокий и грязный из этих двух парней.

Джереми был из тех типов, которые принимая душ выходят из него всё равно грязными. У него был криминальный склад ума, он всегда действовал скрытно и был в этом весьма ловок.

Он привёл меня в такое закрытое место, где не было вообще ни одной камеры. И вот там я узнал, что Джереми и Шон были не просто приятелями, но и стали любовниками. Что они приходили в это место заниматься сексом и целоваться. Я был совершенно потрясён.

— Мы решили, что ты должен присоединился к нам, — сказал Джереми, приведя меня в их тайное место любви. — Я хочу, чтобы ты вошёл в меня.

— Что? — запротестовал я. — Да ни за что! Мне это совершенно не нравится. Но если хочешь, то можешь овладеть мною!

— Нет, давай ты… — ответил Джереми. — Войди в меня.

— Да ни за что, чёрт возьми!

Я был так глубоко травмирован всем тем, что случилось со мной в прошлом, что ни за что не хотел участвовать во всём этом снова.

— Ну раз так, то проваливай отсюда! — выпалил Джереми раздражённый моим отказом.

Очередной засранец Джереми. Но, по крайней мере, он не принуждал меня.

Позже я узнал, что причина, по которой их ежедневные оценки были такими высокими, заключалась в том, что они помогали друг другу выполнять свои задания. Моя же оценка всегда была ниже, потому что мне никто не помогал в том, что я делал. И теперь оглядываясь назад, я вспомнаю, что действительно заметил перемену в их поведении за шесть месяцев до этого, так что, полагаю, именно тогда это и началось. И это убивало меня, потому что я знал, что ничего не смогу сделать, чтобы быть в их "клубе". Я был отверженным.

Однажды, вскоре после этого, в конце рабочей смены к нам пришли два офицера.

— Вы, ребята, пробыли здесь достаточно долго, и скоро вам предложат другой вид деятельности, — сообщил нам один из них. — И если у вас будет желание, то можете добровольно взяться за новую работу, которая может быть иногда очень опасной и подвергать вас риску. Но однако, если вы выполните несколько таких заданий, то будете вознаграждены. Возможно, вы даже сможете получить повышение!

— Я готов! — не раздумывая ни секунды быстро выпалил я.

"Вот мой шанс, — думал я про себя. — Я попаду на одну из этих миссий и, чёрт возьми, погибну. Всё лучше, чем это".

Нам сказали, что наша служба подходит к концу. Мы знали, что нас вернут на Землю. Но в моём тогдашнем состоянии даже месяц, не говоря уже о годах, казался вечностью. Сама мысль об этом была невыносимой. Я с нетерпением ждал своего возвращения на Землю, но не чувствовал никакого эмоционального воодушевления по этому поводу. Единственное горячее желание, которое у меня тогда было, — это снова оказаться в Перу.

Я не получил от них ответа, и со временем перестал думать о каком-либо повышении. Всё выглядело бы иначе, будь у меня, например, начальник или даже офицер, чтобы спросить, собираются ли они взять меня или хотя бы рассматривают мою кандидатуру для одной из этих более рискованных миссий, на которые я добровольно вызвался. Я отправил свой рапорт по чёрному чёрному экрану и ждал ответа по внутренней связи. Но всё это оставалось в подвешенном состоянии месяц за месяцем.

В этот период у меня также не было друзей в наших казармах, где мы все жили, потому что в их представлении я был частью лётного экипажа, а они — шахтёры. Это сразу вызвало дискриминацию и разделение между нами.

Даже когда я вроде бы начинал завязывать какие-то дружеские отношение с шахтёром, к нему непременно подходил кто-нибудь из их среды и предупреждал:

— Эй, даже и не пытайся заводить дружбу с кем-то вроде него. Он из лётной команды.

Большинство из тех парней, что жили в моей секции барака, работали в шахтах. Они завидовали другим работникам, потому что считали, что мы избалованы и нам всё даётся легко. Они же каждый день возвращались с работы грязными и уставшими. Я же приходил со своей смены практически таким же, как и уходил, — по крайней мере, мне никогда не доводилось быть таким же грязным, какими всё время были они.

* * *

Обычно у нас были выходные дни. Но был возможен и случайный наряд на работы в бараке во время этих наших дней отдыха, таких как облуживание прачечной или работа в столовой. Мне доставались такие наряды не так часто. Но однажды, в конце одного из таких выходных, к женщинам у окна подошёл офицер, который позвонил в мою комнату и сказал, чтобы я явился в дежурную часть. Там меня поджидал светловолосый мужчина в военной форме Колонии Церера.

— Пойдём со мной, — сказал он.

Мы переместились на коротком поезде на пересадку к другому поезду и оказались в офисе административного типа. Я был взволнован. Мне казалось, что сейчас со мной произойдёт что-то хорошее. Он объяснил мне, что они встретили новую группу продвинутых серых инопланетян и что заключён выгодный договор по торговле технологиями. Им была нужна рабочая сила, и я попал в список возможных кандитатов. Они собрались протестировать меня на эту роль и решить, стоит ли меня брать.

Я боялся, но в то же время был рад, полагая, что теперь смогу, наконец, получить лучшую должность, чем эта моя нынешняя. Мы прошли через административный корпус, спустились в коридор, где в очереди стояло около пятидесяти таких же парней, как и я. Я слышал, как кто-то кричал в конце коридора, перекрытого двумя дверями. Ко мне и офицеру подошли двое мужчин и записали какую-то информацию.

— Его ведь будут проверять, верно? — спросил офицер.

— Нет, ему не нужно тестирование. Он принят.

После этого сопровождающий меня офицер ушёл. Мне было велено просто ждать в очереди и делать то, что мне скажут. Кричащего парня вывели из комнаты и проводили в другую сторону, подальше от нас. Я простоял в очереди ещё минут пятнадцать. Затем зашли следующие три или четыре парня, а потом опять вышел ещё один что-то крича.

Это был тощий, весьма возбуждённый парень, и его слова были направлены всем, кто стоял здесь в очереди:

— Не соглашайтесь! Ни за что не соглашайтесь! Это больше десяти лет! Лучше убейте себя! — кричал он в негодовании, когда его силой тащили прочь.

В этот момент вышли два вооружённых охранника и сказали нам, что мы должны сохранять полную тишину. Иначе нас расстреляют. Они отодвинули очередь немного назад, чтобы, когда из комнаты выходили новые ребята, их можно было легко оттеснить прочь, не позволяя контактировать с нами.

Когда подошла моя очередь войти в комнату, я подошёл к наклонному столу. Там сидели два серых иного типа, которого я раньше никогда не встречал, с более широкими головами, чем обычно, и они были гораздо более тёмного цвета. Меня пристегнули к столу и сказали, что меня забирают на ещё один десятилетний срок.

— Вы не можете этого сделать. Это незаконно. Мне говорили, что это сведёт меня с ума.

— Это неправда, — ответил немецкий офицер в медицинском облачении. — Это совершенно другая технология, и с тобой всё будет в порядке. Ты вернёшься назад.

Они воткнули иглу мне в шею, а другую — в слёзный канал правого глаза. И я отправился ещё на десять лет, но это уже другая история.

Единственное, что я знал об этой сделке, так это то, что она была отменена из-за многочисленных самоубийств на той стороне. Но Колония Церера считала её успешной, поскольку у них было достаточно персонала, чтобы выполнить условия договора и получить прибыль в размере около 70% от назначенной им суммы.

Я вернулся в своё тело через несколько минут, прямо в ту же комнату. Они вытащили иглы и проводили меня обратно в казарму. Мне сказали, что у меня осталась ещё часть выходных, и велели мне отдыхать. Я же совершенно ничего не помнил. А после этого я просто приступил к выполнению своих прежних обязанностей. Да, дьявол своё возьмёт.

* * *

Со временем наш корабль начал разрушаться. Мы постоянно чинили одни и те же агрегаты, в одних и тех же местах, все трубопроводы изнашивались и выходили из строя. Даже наши инструменты начали ломаться. Они все работали от батарей, и в конце каждой смены мы подключали их к сети для подзарядки, чтобы они были готовы к следующей смене. И хотя мы сообщали о непригодности наших инструментов, их замена могла занять целую вечность.

У каждого инструмента был открывающийся футляр, внутри которого он и размещался на своём месте. Именно там они и заряжались. На корабле было несколько электрических розеток. Они были похожи на американские, но с двумя гораздо более толстыми штырями. Но все наши инструменты работали от аккумуляторов, и поэтому единственное, что я видел подключённым к этим розеткам, — это двигатель или вспомогательная насосная машина, которую привозили для выполнения особых ремонтных работ.

По всей планете были установлены генераторы энергии нулевой точки, арендованные корпорацией "Колония Церера" у одного из видов инопланетян. Они были изготовлены из весьма редких материалов, которые доставляли откуда-то из центра галактики. Эта область галактики числилась за какой-то расой инопланетян, единственным видом деятельности которой была здача в аренду генераторов свободной энергии. Наш корабль получал энергию от генератора меньшего размера, который также был арендован у них. Хотя некоторые старые корабли продолжали работать на ядерной энергии.

У нас был один инструмент, автосварщик, который разрезал трубы, с которыми мы работали. И ещё один, который сваривал стыки труб. Автосварщик крепился к трубе с помощью хомута, а сварочный аппарат размером с коробку из-под обуви перемещался по периметру трубы, разрезая её по ходу движения. Для другого типа автосварщика требовался специализированный газовый баллон — канистра диаметром с кофейную чашку, а также к нему прикреплялся паяльный стержень определённого вида. Для установки этого аппарата необходимо было приложить немного смекалки, поскольку ему для работы требовалось много свободного пространства.

В начале наша команда редко использовала эти типы инструментов, по крайней мере, в течение первых нескольких лет. Но со временем мы стали всё чаще менять клапаны, из-за коррозии труб и общего плохого состояния корабля.

По трубам корабля протекают различные жидкости: охлаждающие жидкости, вода, радиоактивная вода, гидравлическая жидкость и масло. Эти жидкости обеспечивали функционирование систем корабля. Я проработал на этом корабле "Блицбус" восемь лет и могу честно сказать, что не знаю, как он перемещался в пространстве. Я там ни разу не смотрел в иллюминатор. Каждый день, когда я уходил, двери закрывались, и всё.

Однажды утром я встал на работу, как обычно. Прозвучал зуммер, мы выстроились в очередь в двадцатисекундный душ, почистили зубы ужасной одноразовой деревянной щёткой и зубной пастой из дозатора, а потом выбросили их. И как обычно, я вошёл в раздевалку за своей рабочей формой, где обнаружил, что на крючке с моим номером висит совершенно другой костюм. Я посмотрел на него. Это был облегающий комбинезон из спандекса, а также очень удобная пара венных ботинок — гораздо лучше тех рабочих ботинок, которые я привык здесь носить.

"Что всё это значит?" — подумал я.

Я добрался до корабля и явился на своё рабочее место для получения инструктажа. Там находился военный офицер.

— Сегодня особенный день, — сказал он, взглянув на меня. — Сегодня ты приступаешь к выполнению своей миссии. Тебе приказано не заниматься уборкой, не прикасаться ни к каким химикатам, просто сидеть здесь и ждать инструкций.

Два других члена нашей команды были в своей обычной рабочей одежде и не собирались идти со мной на задание. Им предстояло выполнять обычные ежедневные обязанности.

— ТОлько не думай, что ты какой-то особенный! — рявкнул один из них на меня. — Этот костюм, что на тебе, он прекрасно обтягивает твоё тело, и это так сексуально.

Мы летели несколько часов, а потом дверь "Блицбуса" открылась. По короткому подиуму с перилами я прошёл в приёмную — небольшую, похожую своим видом на спортзал.

Мне выдали распечатку с инструкцией и приказали ждать у выхода. Вскоре за мной пришли два молодых офицера, оба в очень модной военной форме, оба светловолосые, гораздо более "прилизанные", чем другие офицеры здесь. Настоящие щёголи. Вроде тех, что в фильме "Звёздые войны: Империя наносит ответный удар", в рубашках с закатанными рукавами и с перчатками на руках — просто отпад.

— Иди с нами, — сказали они.

12. Рептилоид

Я последовал за двумя офицерами через телепорт, пока один из них не повернулся ко мне.

— Ты знаешь, где мы находимся? Мы на Луне, — сообщил он мне.

— Тебе повезло, что ты здесь оказался, большинство людей, которые попадают сюда, никогда не посещают этот уровень. Мы находимся на более глубоком уровне — в совершенно секретной области Луны. И хотя ты не носишь нашу форму, это совершенно не означает, что ты должен терпеть всякое дерьмо от кого бы то ни было, ведь ты из "Колонии Церера". Знай, мы — лучшие из лучших. Элита. Поэтому никому не позволяй унижать себя. Помни об этом.

Хотя на самом деле, это называлось "Ceres Kolonie Gesellshafte", а не "Ceres Colony Corporation", выражаясь по-английски. Я думаю, что Gesellshafte переводится скорее как "организованное общество", чем как "корпорация", но почти всё там шло именно под этим обозначением.

И эти двое принялись усиленно накачивать меня этой риторикой.

— Сегодня ты не раб, — сказал другой, взглянув на меня через плечо. — Ты — персона из корпорации "Колония Церера", и все эти люди здесь должны относиться к тебе с уважением. А тебе следует держать себя соответствующе.

Другой пытался меня воодушивить, вывалив на меня поток своих агитациий.

— "Час Зеро" настал! Мы — Mittenachtwoffe! Мы первые, кто путешествует в космосе, не считая этих американских недоносков!

Мне показалось, что они оба были как-то чрезмерно восторженны. Но я попытался проникнуться этим духом, полагая, что, может быть, именно такой настрой и нужен для продвижения по службе.

Один из них протянул мне прибор, похожий на ручку.

— Вот, — сказал он, вкладывая его мне в руку. — Тебе это пригодится. Это твой переводчик. С его помощью ты сможешь понимать любой язык, на котором говорят на Луне.

В конце концов мы добрались по бесконечным коридорам к контрольно-пропускному пункту, находящемуся под управлением серых инопланетян. Тот же самый вид, с которым я уже сталкивался на Луне. Надменные и эмоционально холодные.

В соседнем окне офицерам вручили какие-то бумаги, которые нужно было заполнить.

— Жди здесь, — негромко сказали они.

Когда они вернулись, мы прошли через двери и начали свой путь по длинным узким коридорам с разноцветными линиями по стенам. Через несколько поворотов, мы наткнулись на инопланетян разных видов, которые шли по коридору. Среди них были гуманоиды, похожие на нас, но с вытянутыми головами и более длинными лицами, немного выше ростом. Но в основном серых. Там были и люди в цельной униформе, по типу комбинезона.

Офицеры заметили моё удивление.

— Не выгляди таким поражённым — даже если это существа продвинутой расы, — ты из "Колонии Церера". Ты представитель лучшей колонии во всей Солнечной системы.

Чтобы было ясно, я получал их команды через переводчик. Они говорили на том же диалекте немецкого языка, на котором говорили все на Церере.

Эти парни, должно быть, потратили годы на укрепление уверенности в себе и поднятия боевого духа, и поэтому, не буду врать, мне было очень приятно находиться среди них. У меня была такая низкая самооценка, что это действительно помогло мне хоть немного почувствовать себя ценным и важным. Узнав об этом задании, я уже мысленно приготовился к смерти. Любая опасная ситуация, которая могла теперь возникнуть на моём пути, не должна была меня останавливать, ведь это был мой шанс вырваться из этой проклятой жизни. Я так долго был несчастен, что именно это мне и нужно было услышать от этих молодых блестящих офицеров Цереры. Это, несомненно, потешило моё самолюбие, ведь раньше я и близко не слышал ничего подобного.

Когда мы вновь повернули за угол, офицеры Цереры отвлеклись на какого-то человека и остановились, чтобы поговорить с ним. В то время как я продолжал идти дальше. И там, в глубине коридора, я заметил чернокожего мальчика, которого сопровождали двое серых. Но это были не обычные серые. Они выглядели более худыми и были гораздо темнее, чем те серые, которых мне довелось видеть до этого. Мальчику на вид было не больше восьми лет, он был одет в медицинский халат, из его тела торчали какие-то трубки, голова забинотована. Было похоже, что он убегает от серых, сорвавшись с операционного стола.

Мальчик, как только заметил меня, моментально бросился на встречу с криком "А-а-а-а!!!", широко раскинув руки, намереваясь, видимо, обнять. В рефлекторной реакции я поднял ногу, и он с разбегу налетев на неё, опрокинулся навзничь. Удар пришёлся ему прямо в грудь, и у парня перехватило дыхание. И лишь только когда я увидел, что он плачет, лёжа там на земле, я понял по разочарованию в его глазах, что он всего лишь хотел меня обнять. Я был подавлен случившимся. Здесь подошли двое серых и жестом попросили меня отойти.

— Что случилось? — спросил один из офицеров Цереры, подбегая ко мне.

Затем они посмотрели на серых, которые деловито вкалывали мальчику какие-то препараты, чтобы успокоить его.

— Что случилось? Какие-то проблемы?

— Нет никаких проблем, — быстро покачали головами серые. — Пожалуйста, не придавайте этому значения. Он неуправляем. Мы сожалеем о причинённых неудобствах, — услышали мы их слова, переданные нам телепатически.

Я видел, как серые, поставив его на ноги, некоторое время наблюдали за ним. Он перестал плакать и выглядел загипнотизированным. Затем, положив руку ему на плечо, они повели его туда, откуда он убежал. И втроем они скрылись за дверью в коридоре. Это стало важным событием и воспоминанием для меня спустя годы на Земле, после того как ко мне вернулась память, потому что в 2017 году мы с этим мальчиком встретились здесь.

Итак, я с этими лощёными молодыми светловолосыми немецкими офицерами, чьё эго было больше солнца, иду по глубокому подземному уровню базы на Луне, попасть на который можно только имея очень высоким уровнь допуска. И вот наконец, мы оказываемся в большом многоуровневом зале. Там я замечаю двух сидящих за столом мужчин, которые смотрят на изогнутые экраны перед собой.

— Извините! — обратился к ним один из моих высокомерных сопровождающих. — Нам требуется помощь!

— Да, — ответил один из администраторов за столом, всё ещё внимательно глядя на экран своего компьютера. — Подождите минутку.

— Эй, мы здесь с парнем на задании! — отозвался другой светловолосый офицер рядом со мной.

Человек за экраном посмотрел на офицеров рядом со мной.

— Да, я понимаю. Но подождите несколько минут, иначе ваше задание будет провалено.

И я почувствовал, как эго светловолосых офицеров сдулось быстрее, чем им хотелось. Наконец поднялся второй, сидевший за столом.

— Итак, — он подошёл к моим сопровождающим, — что вы хотели мне сообщить?

— Это один из вновь назначенных для выполнения задания.

— Хорошо, пусть он подождёт вон там, — указал администратор на трёх других парней, одетых точно так же, как и я.

Рядом с ними стояли костюмы с альпинистским снаряжением, лебёдками и рюкзаками. На коленях и ногах их костюмов были приспособления, похожие на присоски. Я осмотрел тот угол и заметил справа лестницу, ведущую к дверному проёму, только там была не дверь, а три ступеньки, ведущие к серой стене. Что-то странное.

— И что там с нашим делом? — спросил один из моих светловолосых сопровождающих у администраторов. — Долго нам ещё ждать?

— Успокойтесь, мы уже проводим калибровку, — ответил сидящий за столом администратор, уставившись в свой компьютер. — Это займёт несколько минут. И кроме того, им ещё необходимо провести инструктаж.

Вскоре появился ещё один администратор, и все вместе — администраторы и мои немецкие сопровождающие — начали о чём-то совещаться. Я прислушался к тону их слов, к тому, о чём они там тихо между собой говорили, и меня постигло жестокое разочарование — мои сопровождающие поспешили от меня откреститься.

— Наш парень всего лишь раб — нам на него плевать.

Я не мог поверить в то, что услышал! После всех этих ободряющих речей, которыми они меня напутствовали, вселяя в меня уверенность по дороге сюда, они в одно мгновение всё это разрушили. Я был потрясён тем, как быстро они облизали задницу этим парням из администрации.

Здесь вошёл ещё один сотрудник администрации, видимо из числа моих предполагаемых коллег. Потом в комнату начали подходить и другие, подобные мне. Этот парень был одет так же как и я, скорее всего, он тоже был рабом, но на нём были надеты широкие ремни, крес на крест охватывающие его торс. И мало того, что на нём был костюм с присосками на коленях и ступнях, так была ещё и свисающая с запястьев дополнительная пара.

Офицер-администратор повернулся ко мне.

— Ты будешь экипирован в такое же снаряжение, как и он.

Затем он начал инструктаж, объясняя систему энергоснабжения, роли, которые каждый из нас должен выполнять.

— Это "быстрое серебро", и вам необходимо будет его использовать, — сказал он, указывая на корзину с серебристыми двухлитровыми бутылями.

В этот момент вошёл ещё один офицер: — Всем смирно! — громко приказал он.

— Итак, вы, избранные, добровольно вызвались на выполнение опасного задания. Я отдаю должное вашей смелости. На Земле сейчас находятся EBES, и им нужна антигравитация, поскольку их устройство вышло из строя. Команда "Альфа" уже отремонтировала неисправный аппарат и возвращается на базу. Вы — команда "Чарли". Ваша задача — спуститься на Землю и пополнить их запасы ртути. Однако, — он строго посмотрел на нас, — эти EBES классифицируются как нечто предельно опасное, и если с вами там что-то случится, вы должны оставаться спокойными. При любых обстоятельствах делайте то, что вам предписано. Если же вы погибнете, выполняя задание потобного рода, вы будете не первыми. Но если вы вернётесь оттуда живыми, то знайте, что вы также не будете первыми. После выполнения этого задания у вас, ко всему прочему, появится шанс на продвижение по службе, так что имейте это в виду".

EBES — не совсем верная аббревиатура того, что они применяли для обозначения, как я потом позже узнал, Драко-рептилий. Но они действительно использовали там какой-то код для их обозначения, а в тот момент я просто не понимал, что мы будем делать и о чём он нам говорит. Нашу группу назвали "Чарли", а это означало то, что мы были командой "С", или третьими, кто должен был идти. Всё остальное, что он говорил, не имело для меня никакого значения.

Затем он развернул перед нами экран:

— Теперь смотрите. Вот это здание, — сказал он, указывая на компьютерное изображение. — Сейчас вас перенесут на лестничную площадку внутри, там вы наденете снаряжение, а затем выйдете наружу и подниметесь на крышу здания.

Он указал на опоясывающие нас ремни:

— Это новые аппараты для восхождения, и мы проводим их полевые испытания. Реньше мы использовали другие, но это — усовершенствованный вариант. Не обманывайтесь, эти ранцы весят почти тридцать килограммов. Однако, когда вы их активируете, они уменьшают ваш общий вес на шестьдесят процентов.

Он переключился на другое изображение:

— А вот это — блок пополнения. Здесь есть устройство с клапаном, куда вы прикрепляете канистры с "быстрым серебром". И устройство автоматически и максимально быстро производит заправку. После этого вы должны выстроиться в линию лицом к порталу и ждать сигнала на ваших браслетах для начала перемещения. Когда возникнет сияние, вы все быстро пойдёте друг за другом и будете перемещены обратно сюда.

Мы знали, что "быстрое серебро" означает ртуть и что это ядовитая жидкость.

Он отступил назад:

— Вы всё поняли?

Кто-то спросил:

— А как мы узнаем, когда открывать портал?

Он ответил:

— Мы всё время будем наблюдать за вами.

Мы стояли молча.

— Так, отлично. Теперь ждите здесь.

После этого мы прождали ещё некоторое время. На этом этапе жизни я жаждал смерти. Я не боялся умереть, потому что знал, какая жизнь ждёт меня на Церере, понимая, что это долгая, бесконечная череда несчастий. Я никогда не задумывался о том, что будет со мной, когда я умру, то есть о загробной жизни, но я был уверен, что там, всё же, мне будет лучше, чем здесь. Я выполнял эту однообразную депрессивную работу уже около четырёх лет, и это меня порядком измотало.

В моей жизни не было более суицидального времени, чем тогда, когда я работал на борту "Блицбуса". Перспектива повышения в должности давала мне мизерный проблеск надежды на что-то новое, на что-то другое. Кроме того, я был жёстко запрограммирован на то, чтобы не совершать самоубийства, как на Иниокерне, так и на Луне.

— Итак, время пришло, — произнёс подошедший к нам офицер-администратор, неожиданно оборвав ход моих мыслей. — Всем построиться.

Мы выполнили команду.

— Посмотрите на тот дверной проём, теперь это портал. Какое невероятное количество энергии он требует для своей работы — это просто невообразимо! Но, к счастью, мы имеем доступ к одному из энергетических узлов того комплекса, который способен запитать всё это устройство. Крайне важно, чтобы вы делали всё в точности так, как вам будут говорить, в то время когда вы окажетесь внутри устройства рядом с ярким светом. Не прикасайтесь там ни к чему, так как время и пространство будут искажены, и вы можете пострадать, если не будете следовать нашим инструкциям. Мы будем вызывать вас по одному, так что будьте все наготове, и идите прямо на свет соблюдая постоянную скорость движения.

Мы выстроились в колонну к лестнице. Подойдя ближе, я увидел, что сама лестница и весь пол были сделаны из камня — гладкого чёрного сланца, похожего на отполированный шунгит. По мере нашего приближения стена слева становилась прозрачной. Это было сделано для того, чтобы операторы и вся команда администраторов могли наблюдать за происходящим.

Оператор, облачённый в защитное снаряжение, взглянул на меня:

— Итак, встань вот сюда, — приказал он.

Прямо перед огромной, невероятно толстой квадратной плитой из чёрного камня, вырезанной в форме квадрата, а примерно в десяти футах над ней, висела в воздухе ещё одна.

Остальная часть комнаты была выложена из другого, более светлого цветного камня. И вся их повехность была на удивление гладкой. Это выглядело сюрреалистично. Мы друг за другом по очереди двинулись сперёд. Вдруг в центре комнаты возник ослепительный шар яркого, светло-зелёного света. Он висел на высоте около трёх футов над землёй и был размером с волейбольный мяч. Оператор повернулся ко мне:

— А вот и оно.

И мы стали подниматься по каменному подиуму навстречу ослепительному шару света. Идущий впереди парень из нашей команды подошёл к этому шару света, на долю секунды шар света стал больше, и человек исчез. За ним последовал второй, снова вспышка, и его тоже не стало.

Теперь настала моя очередь. Я был в ужасе.

— Пошёл! — подал мне команду оператор. — И всё время держи постоянную скорость. Не замедляйся, когда будешь приближаться к свету, как сделал парень перед тобой, это очень опасно.

Я глубоко вздохнул и пошёл по подиуму вперёд к шару яркого, бледно-зелёного слепящего света. По мере приближения я понял, что нахожусь в его поле, потому что почувствовал, как статическое электричество охватило всё моё тело, и, как ни странно, по мере приближения к шару света я увидел, что на самом деле он был скорее хромированным. И сквозь этот блестящий хромом шар я увидел тёмную комнату на другой стороне. Я даже смог разглядеть там дверную ручку. Не сбавляя шага, я пошёл прямо на свет и мгновенно оказался на лестничной площадке, глядя теперь уже прямо на ту самую дверную ручку — ручку на двери с надписью ВЫХОД, ведущую наружу здания.

— Уууух...

Я взглянул на одного из тех парней, что пришли туда раньше меня, и почувствовал мгновенную дезориентацию. Тогда как шедший первым уже вышел.

— Вот, попей воды, — сказал тот парень, протягивая мне литровую бутылку.

Я с жадностью её выпил и сразу почувствовал себя лучше. Бутылки с водой уже были приготовлены, и расставлены там на полу. А так же рядом находились рюкзаки и лямки, которые мы должны были использовать. Видимо, их оставила команда "Альфа" или "Браво". Вдруг позади нас появился ещё один парень, и мы так же вручили ему бутылку с водой.

Мы прошли через дверь и оказались на крыше, где нас накрыла жаркая летняя ночь. Было жарко и влажно, мы в каком-то городе, на высоте пятнадцатого этажа того здания, где, очевидно, и жил EBES. Мы снова были на Земле. И я видел на небе Луну. Я слышал, как под нами шумит ночной транспорт. Мы находились на крыше, но когда я посмотрел выше, то увидел, что над зданием возвышается ещё одна башня, уходящая далеко в темноту ночного неба. На инструктаже нам сказали, что мы отправляемся в Чикаго. Я знал только то, что это город на Земле, но для меня это не имело особого значения. Ведь, конце концов, цель моего участия в этой миссии заключалась в том, чтобы умереть. Я надеялся, что это конец моей жизни.

Мы проверили наши костюмы, надели страховочные ремни, и не имея никакой предварительной практики попытались запустить систему. Я весил около ста шестидесяти фунтов, снаряжение тянуло на семидесят фунтов, и то, что мой общий вес теперь уменьшился до девяноста фунтов, значительно облегчало мой подъём. Нам предстояло перелезть через парапет и прикрепить присоски к стеклянным панелям здания. Присоски были усовершенствованными. Они могли включаться с помощью какого-то электрического поля и самостоятельно прикрепляться к стеклу. Они были похожи на липучки. Мы знали, что уже нерабочее время и здание теперь закрыто, так что мы могли завершать свой подъём, без опасения быть змеченными в темноте ночи.

Поначалу у меня были проблемы с включением. Я нажал на выключатель, оно заработало, но ничего не произошло. Подошёл другой парень и сказал, что этого недостаточно и мне следует повернуть ещё и регулятор.

— Держи его на восьми, чуть меньше полной мощности, ты же не хочешь, чтобы батарея села на половине пути и ты упал вниз.

Когда он это сказал, я начал размышлять о своём падении вниз — перспектива смерти меня совершенно не волновала. Несмотря на то, что я считал, что смерть в этой миссии будет неким улучшением в моей жизни, мысль о том, что я со всего маху шмякнусь на землю меня очень напугала.

Мы поняли, что поднимаемся вверх по офисному зданию. К счастью, в это время в офисах никого не было, несмотря на то, что несколько светильников оставались включёнными. Мы поднимались по бесконечным стеклянным панелям, и все помещения были пусты, вплоть до этого самого EBES. По правде сказать, эти присоски были не так уж и хороши. Когда ветер усиливался, я чувствовал, что они начинают скользить по стеклу, что было очень тревожно. Однако мне, в конце концов, удалось с этим справиться. Весь фокус заключался в том, чтобы вовремя отпустить кнопку и снова нажать её при прикладывании к стеклу. А в те разы, когда я оказывался в затруднительном положении, я просто терял концентрацию и не успевал вовремя нажимать эту кнопку.

Подъём был очень долгим, и к тому времени, когда мы добрались до вершины, все четверо были совершенно измотаны. Казалось, что мы поднимались целый час. Мы преодолели, наверное, как минимум двадцать этажей. К этому времени я уже не мог разглядеть внизу то, что было видно в начале подъёма. Мы были очень высоко над землёй.

После возвращения на Землю я обследовал окрестности Чикаго, пытаясь отыскать то здание. Есть несколько кандидатов, ближайший из которых — Сирс-Тауэр. Но я не могу проверить это, не зайдя внутрь и не посмотрев, есть ли там такая же лестница, ведущая на крышу.

Мы подошли к другой стене парапета, отделанной гладким металлом, и перебрались через неё, помогая друг другу. Было приятно работать с такой командой ребят.

Мы сняли наши ремни и передали их одному коллеге, который имел указания, куда их складывать. Затем, у другого участника были инструкции по обращению с баллонами "быстрого серебра":

— Я прошёл курс обучения, как вводить это в систему устройства.

Мы оглядели крышу и нашли в углу большой квадратный блок кондиционера. Мы подошли к нему. Не похоже было, что кто-то только что обслуживал его — казалось, что всё в полном порядке. Из-под блока кондиционера выходили два хромированных трубопровода в оплётке и какая-то насадка. Штуцер баллонов точно вставал в эту магистраль. Потребовалось всего несколько минут, чтобы опустошить канистру и перейти к следующей. Каждый из нас носил по одному такому баллону в своём рюкзаке.

После того закончим, мы получили приказ встать в одну линию, по стойке смирно. В жарком дыхании летней ночи мы перебрасывались короткими фразами, когда опустошали баллоны.

— Зачем нас вообще портировали туда вниз, если они могли легко перенести нас сюда? Это нелогично, — сказал я.

— Да, выглядит глупо.

— Ну, знаешь, им нужно было протестировать новое оборудование, — ответил один из парней, — а ещё они, видимо, хотели нас попугать.

Закончив, мы обсудили между собой, где нам лучше всего встать так, как нам сказали — лицом к Луне. Все это было неопределённо и как-то не совсем понятно. Мы простояли там всего минуту или две.

И вдруг внезапно нас всех парализовало. Никто не мог даже говорить. Меня мгновенно затошнило, захотелось блевануть и обделаться одновременно. Происходящее ощущалось как грубое нападение. Я совершенно ничего не понимал. И что было особенно тревожным, все это было чисто ментальным. Я услышал голос в своей головы. Очень громкий, грубый голос. Чертовски пугающий. До этого момента все мои телепатические контакты были простым информационным обменом, ощущаемый скорее как интенсивный поток моих собственных мыслей. Теперь же это было нечто совершенно иное.

— Как вы полагаете, что сейчас-с-с-с произойдёт? — прошипел пронзительный грубый голос. — Вы, наверное, думаете, что проделали очень хорошую ра-а-а-а-боту.

"Это был, видимо, EBES", — подумал я про себя. Этот голос пронизывал всё моё сознание, проникая в него гораздо глубже, чем можно было ожидать. Каждое его слово было растянуто, и создавалось ощущение, что он намеренно мучает нас. Как будто над нами издевались, но только мысленно. Я с усилием поднял глаза на агрегат, который мы только что обслуживали, и примерно в тридцати футах над ним парили в воздухе эти два глаза, глядящие на нас сверху вниз. Когда же это приблизилось ко мне, я видел лишь только один огромный жёлтый глаз.

— Не думай, что ты первый, кто делает эту ра-а-а-а-бо-о-оту, — продолжал пронзительный жуткий голос. — Но она вполне может оказаться твоей пос-с-с-с-ле-е-едней.

Оно пыталось нас напугать и, без сомнения, оно испугало нас всех до смерти.

— Кто из вас самый трус-с-с-с-ливый? Ну, тогда ты не заслуживаете того, чтобы уйти отс-с-с-с-юда живым.

EBES легко читал наши мысли, но никто из нас не имел возможности слышать мысли других. Он же держал под полным контролем все наши эмоции и чувства.

И хотя всё это было достаточно страшно, я понял, что на самом деле я не боюсь. По существу, какая-то часть меня с нетерпением ждала, когда же меня наконец убьют. Это было бы освобождением для меня, поскольку я знал, что только так я смогу избежать возвращения на Цереру.

— Кого же из вас с-с-сего-о-о-одня? — продолжал гудеть EBES. — Ты? Да, это ты-ы-ы! Или нет? Тогда сегодня это будеш-ш-шь ты! Правильно, ты не можешь ви-и-идеть меня! Я же могу оказать тебе честь — взглянуть тебе прямо в глаз-з-за!

Затем EBES, имевший вид одного огромного жёлтого глаза, поплыл к нам, оказавшись на расстоянии менее десяти футов — мы же все были парализованы и не могли ничего сделать, кроме как слушать эти его издевательства. Затем этот жуткий глаз оказался прямо напротив моего лица. Он был жёлтый с вертикальным зрачком, очень похожий на глаз змеи. Величиной, наверное, более двух дюймов. Я понял, что на EBES был надет какой-то костюм, делающий его невидимым, потому что я заметил, что вокруг его лица клубился какой-то газ. Этот газ каким-то образом искривлял свет вокруг себя.

Он свирепо уставился на меня, до самой глубины пронзая всё моё существо, этим своим безумным жёлтым глазом.

— Только не ты! — проскрипел он, и быстро переместился к парню, стоящему рядом со мной: — Может быть ты? — Затем к следующему: — А как насчёт тебя? И затем к самому крайнему: — Это, конечно, будешь ты! Ты же остался у нас последним!

И потом он ещё долго издевался над этим бедным парнем, стоящим в конце шеренги.

— Кем вы себя возомнили? Вы, ничтожные идиоты. Значит, это не ты. Что? Тебе не нравится, как я пахну? Та-а-а-ак, и мне, знаешь ли, тоже не нравится твой запах!

Хотя, насколько я помню, от него не исходило никакого запаха.

А потом, вдруг, он заставил нас всех обмочиться. В буквальном смысле. У него были психические способности делать такие вещи. И мы, чёрт возьми, ничего не могли с этим сделать.

Затем жёлтый змеиный глаз взметнулся на верх кондиционера, повернулся и исчез. Вот и всё. И здесь, как по команде, наши браслеты начали мигать. Это был сигнал того, что для нас открывается портал.

— Все в шеренгу! — дал приказ один из наших коллег. — Лицом к Луне!

Мы все повернулись лицом к Луне, и когда мигание на наших браслетах перешло в сплошное свечение, мы поняли, что портал открыт, и двинулись вперёд. И через мгновение мы вновь оказались в том самом зале, с порталом наверху лестницы. Но на этот раз в комнате была масса разных официальных лиц и персонала.

— Ух ты, ребята, вы смогли вернуться! — радостно выпалил один из операторов. — Мои поздравления.

— Мы можем переодеться? — спросил я, ощупывая свой влажный пах.

— Нет.

Спустя несколько минут нашу группу разделили и сразу увели.

Меня отвели в кабинет, где меня быстро допросили, задав несколько вопросов относительно EBES, и через пять минут я в сопровождении двух светловолосых немецких офицеров вернулся на свой корабль. Они хотели узнать, что EBES нам сказал, что спросил и что сделал.

А по возвращению, я сразу же приступил к исполнению своих ежедневных обязанностей. Мне пообещали дать новые штаны, но до конца дня пришлось ходить в своих грязных. В глубине души я надеялся, что вот теперь-то смогу получить какое-то повышение. Это был новый ветер в мои паруса, и я чувствовал себя взволнованным от наличия такой перспективы. Хотя, это и не так хорошо, как смерть на задании, но всё же, теперь я чувствовал себя намного лучше, чем до выполнения этой миссии.

Мне запретили говорить об этом задании с кем бы то ни было. Оно было секретным, и мне было приказано держать язык за зубами. Что, в общем-то, было и правильно. Недели превратились в месяцы, и всякий раз, когда я видел старшего офицера, заходившего проверить ход работы, я пользовался возможностью спросить его об этом.

— Слушай, такие задания, в которых ты участвуешь, выполняются нерегулярно и не всегда автоматически гарантируют повышение — ты хочешь, чтобы тебя вычеркнули из списка?

— Нет-нет! — быстро ответил я. — Мне просто интересно.

— Иногда приходится выполнять, возможно, две или три миссии, прежде чем получишь повышение.

Я был разочарован, меня это угнетало, но это было и то единственное, что заставляло меня продолжать работать — проблеск надежды на возможное повышение. В остальном же, это была всё та же старая жалкая рутина, повторяющаяся снова и снова.

Тянулись месяцы, мы получали новые инструменты для нашей работы, небольшие обновления то тут, то там, или проходили новое обучение. А двум моим коллегам-любовникам в конце концов надоело придираться ко мне, и они стали просто игнорировать меня.

Наконец, появилось очередное задание. Я ликовал! Меня забрали прямо с работы на корабль поменьше. На этот раз меня сильно накачали наркотиками. Это были глазные капли, и я был в полном трансе, когда мне объяснили, что мы отправляемся в зону активных боевых действий. По приказу мы должны были пожертвовать собой, чтобы не пострадали ни солдаты, ни офицеры. Мы считались приманкой, буфером для тех, кто был важен.

Нам не пришлось долго добираться до места назначения. Там лёту было меньше часа. У меня были галлюцинации и я постоянно спотыкался, а единственное, что я помню о том корабле, это лишь то, что он был небольшим. Мы приземлились на другой планете, обстановка которой очень напоминала, возможно, Северную Европу — густой лес с огромным горящим домом посреди него.

Вообще-то, это могла быть и Земля, но мне говорили, что это был другой мир.

Вся территория была оцеплена вооружённым подразделением Дойче, а сам дом был охвачен пламенем и сгорел дотла. Я до сих пор не понимаю, зачем я там оказался, вместе с шестью такими же парнями, как и я, но капитан моего первого корабля отвечал за эту миссию и послал других ребят работать впереди меня.

Они должны были наводить там порядок, а солдаты искали что-то очень важное — что именно, никто из нас не знал. Всего там было около пятидесяти человек. Мы пробыли там недолго, может быть, минут тридцать-сорок. Мы зашли в дом, когда он горел, и они что-то в нём искали. Там было пять или шесть тел, человеческих, лежащих застрелянными на полу.

Они говорили, что мы не выполнили то, для чего прибыли. Это была неудачная миссия. То ли это был страх, то ли прошедшее время, но действие наркотика, который мне дали, закончилось. И я был благодарен им за то, что они не заставили меня обыскивать дом в поисках чего-то там. Потом командир дал команду, и мы оттуда ушли.

В тот же день я вернулся к своей обычной работе. Я был на своём посту на корабле. Я смог сесть и протрезветь. Мне не пришлось ничего делать, я просто сидел там. Меня не допрашивали, и вообще об этом задании больше ничего не говорили.

"Блицбус", на котором я работал много лет, практически ежедневно ломался. Когда я утром сходил с поезда на работу, и мы стояли в очереди на посадку, я слышал, как другие мужчины говорили о том, что всё время ломаются какие-то детали, о постоянных сбоях в подаче энергии, о том, что часть корабля теряет гравитацию.

— Это весело — быть невесомым», — оживился я, обращаясь к одному из работников, вспоминая тот случай, когда однажды во время спуска на орбиту Марса оказался в состоянии невесомости.

Он повернулся ко мне:

— Ничего подобного! Эти ребята застряли в абсолютной темноте, в невесомости, не имея возможности выбраться оттуда в течение шести часов. Это было всё равно, как оказаться запертыми в шкафу, с выключенным светом, но при этом ещё и парящими в воздухе.

Во время нашей работы мы с коллегами начали слышать какие-то странные звуки, до этого нам не знакомые, доносившиеся от одной из огромных труб. Казалось, будто что-то ударяется о корпус корабля.

— Надеюсь, с нами не случится ничего плохого, — сказал я одному из них в один из таких дней.

— Не волнуйся, не случится, потому что если бы намечалась какая-то опасность, то они бы анти-телефонировали это, — заверил он меня. — И мы даже не вспомнили бы об этом!

— Да, пожалуй ты прав, — согласился я.

Мы всегда говорили об анти-телефонировании. Нас проинструктировали, что если корабль покидает базу, то он возвращении обратно за пять минут до времени своего вылета, пролетая расстояние чуть больше пяти минут от базы. Таким образом, если бы он вообще не вернулся или находился в неправильном месте, можно было просто отменить задание и никогда не запускать корабль. Это было известно как анти-телефонирование.

С помощью этой техники можно было планировать разные опасные и военные миссии. Существовала лазейка во времени, которую контролировали некие существа, где-то в другом месте. При необходимости, мы могли договориться с этими существами, имеющими контроль над временем, чтобы они, по сути, перепрограммировали прошлое и не позволили кораблю вылететь в этот день.

В тех случаях, когда миссию отменяли, мы всё равно проводили весь день в ангаре — убирали или наводили порядок. После произошедшего анти-телефонирования они обычно приходили и опрашивали всёх на корабле. Затем в течение нескольких недель они интересовались у нас, не снились ли нам какие-нибудь необычные сны. Я никогда никаких снов не видел. Но бывало, что некоторым ребятам всё-таки снились разные сны, и им приходилось докладывать об этом.

13. Ожог

На "Блицбусе" была большая труба диаметром примерно двадцать восемь дюймов. Она проходила через распределительное помещение, и в верхней части трубы находился огромный клапан, прямо в том месте, где труба выходила из стены. Клапан постоянно выходил из строя, а он был необходим для продувки одного из двигателей, чтобы корабль мог переключать режимы и возвращаться на базу. Дважды мы оказывались в бедственном положении. Другие корабли выходили и забирали нас. Я понятия не имею, как они вернули нас домой, но они это сделали.

Кто-то из офицеров спустился вниз и сказал нам, чтобы мы попытались найти доступ к клапану. Мы пробовали бить по нему молотком, но ничего не вышло. Автосварщики, которые мы использовали для разрезания труб и замены вентилей, были недостаточно велики для этой трубы, а если бы даже и были, то из-за стены невозможно было разрезать то место, где находился этот вентиль.

Однажды утром, когда я пришёл на свой пост, в нашей рабочей зоне было много людей. Джереми придумал, как разобрать три автосварщика и соединить их в один, достаточно большой, чтобы обхватить эту трубу и затем разрезать её у пола. Для сварочного аппарата там было достаточно места, чтобы обойти всю трубу кругом.

Это позволило бы одному из нас пролезть внутрь трубы, чтобы поддеть или постучать по клапану, а затем закрыть его. Нам не часто приходилось это делать, но когда это происходило, то рядом обязательно должен быть кто-то, чтобы вытащить тебя за ноги из трубы. Затем, мы должны были выйти из помещения и закрыть дверь, потому что даже при закрытом клапане радиоактивный кипяток и пар всё равно будет просачиваться вниз по трубе.

Мне никогда не приходилось залезать в трубу, потому что я не был самым худым. Обычно самый худой коллега влезал внутрь, чтобы оттуда постучать по вентилю.

Со временем стало привычным делом вот так пролезать в трубу и освобождать клапан. Можно сказать, что это стало для нас рутиной. Обычно у нас с коллегой уходил примерно час, прямо перед окончанием рабочего дня, чтобы выполнить процедуру с трубой, а затем мы возвращались домой.

Однако в один из дней у нас было запланировано большое техническое обслуживание, а один из коллег отсутствовал. Он позвонил и сообщил, что заболел, поэтому нам пришлось взять его обязанности на себя. Дополнительная работа означала, что у нас был плотный рабочий график, поностью занимающий весь наш день.

Близился конец смены, и мы услышали по переговорному устройству приказ офицера:

— Оставайтесь у клапана продувки.

Мы оба знали, что для починки клапана нам придётся войти в помещение, где находилась большая труба. Но поскольку моему коллеге нужно было выполнить другие обязательные задачи до конца рабочего дня, на этот раз только один из нас должен был заняться продувочным клапаном. И я поднялся в эту комнату.

— Вы можете прислать кого-нибудь ещё, чтобы помочь с этим клапаном? Нас здесь только двое, — ответил я по внутренней связи.

— Нет, помощи не будет, вы должны немедленно произвести продувку! — отозвался офицер.

— Существует протокол, — возразил я, — мы не имеем права делать это самостоятельно! Вы же знаете!

Тишина в ответ.

"Что, чёрт возьми, происходит?" — подумал я про себя. Тишина длилась, наверное, больше пятнадцати минут. Свет то включался, то выключался. Я ничего не слышал. Вдруг по внутренней связи пришло сообщение:

— Немедленно продуйте клапан! ПРОДУТЬ КЛАПАН! ПРОДУВКА! ПРОДУВКА!

Ну, если у меня ничего не выйдет, они просто запустят анти-телефонию, — успокаивал я себя. Я не повёлся на его страшилки, потому что не думал, что реальная ситуация так плоха, как он говорит. В конце концов, имея возможность анти-телефонии они могут сделать всё, что угодно.

Через несколько минут что-то ударилось о борт корабля, раздался сильный взрыв, который эхом разнёсся по всем отсекам. И тут же по внутренней связи снова раздался голос того же офицер. Он был в ужасе, и теперь я понимал, что произошло что-то весьма серьёзное. На заднем плане слышались взволнованные крики людей.

— Немедленно продуть клапан! Делайте всё необходимое! Продуть клапан! ВСЕМУ ЭКИПАЖУ, ВСЕМУ ЭКИПАЖУ, ПРОДУТЬ КЛАПАН!

Они просто вернут меня обратно по анти-телефонии, они вернут, — твердил я про себе, глядя на трубу. Но в глубине души я понимал, что ничем хорошим это не кончится. Но какой-то голос внутри меня спокойно сказал мне: "Действуй, ты будешь в безопасности". И я приступил к работе.

Я взял трубный ключ в правую руку и полез внутрь огромной трубы. Мне пришлось вытянуть свою левую руку вперёд над головой, поскольку ширина трубы едва позволяла мне перемещаться внутри — я с трудом мог в ней двигаться. И вот так я продирался вверх по этой грязной трубе, покрытой отвратительной гнилой слизью.

Наконец, я добрался до вентиля и ударил по нему что было сил. Но ничего не произошло. Я ударил ещё раз, и он немного сдвинулся, но недостаточно. Тогда я ударил в третий раз. Я понял, что клапан закрылся, но не до конца. Офицеры наверху тоже знали это, поскольку у них имелась световая сигнализация, оповещающая о закрытии клапана. Если бы он закрылся полностью, они бы сообщили нам это по внутренней связи.

Я никак не мог согнуть колени, чтобы попытаться выбраться наружу. Жуткий страх сковал всё моё тело, я понимал, что ждёт меня дальше. Я сделал ещё одну отчаянную попытку.

И вот через несколько секунд из трубы начал вырываться горячий пар. Сначала он обжёг мне руки, и я выронил гаечный ключ, который, скользнув вниз, ударил меня, и упал за моими ногами. Затем мне сразу же обожгло лицо. Я был в панике и вдохнул горячего пара полной грудью. У меня тут же перехватило дыхание.

Вот и всё, подумал я про себя. Я умираю. И через несколько мгновений я отключился, потеряв сознание.

Когда я очнулся, то обнаружил, что лежу на полу в трубном зале, дрожа, а на меня смотрят на пять или шесть человек. Это были старшие офицеры с верхней палубы — мостика управления корабля, в своих строгих мундирах.

Я помню, как смотрел на них снизу вверх, содрагаясь всем телом, чувствуя смертельный холод.

Моё тело пронзала ужасная боль. Я был полностью обожжён. Правая рука, голова, лицо пострадали так сильно, что кожа с них просто слезла. Я увидел своего сослуживца и решил, что это он вытащил меня из трубы, и спас мне жизнь. Офицеры, глядя на меня, быстро переговаривались о чём-то между собой на немецком языке.

Потом пришёл капитан. Все офицеры стали по стойке смирно. И капитан оживлённо начал им что-то говорить.

— Что? — переспросил капитана мой коллега.

Капитан отвернулся от него, и обратился по-немецки к одному из своих офицеров, и в этот момент я начал понимать, о чём они говорят.

— Когда я вхожу в комнату, включайте этот проклятый переводчик! И что, чёрт возьми, здесь, наконец, произошло? — обрушился он на офицеров.

И они начали ему детально описывать это техническое происшествие. В комнату ворвался ещё один офицер и, подбежав ко мне, стал меня обследовать, внимательно осматривая повреждения.

— Со мной будет всё в порядке? — спросил я сквозь хрип.

— Ты несчастный ублюдок! До конца своих дней будешь ходить изуродованным, — быстро ответил офицер. — Никто не будет тратить деньги на твоё восстановление! Ты можешь рассчитывать лишь только на то, что навсегда останешься вот таким! Медики уже в пути, но они мало что смогут сделать.

Через несколько минут ко мне подошёл капитан и внимательно взглянул мне в глаза.

— Нет, он получит полный курс лечения, — приказал капитан, продолжая глядеть на меня. — Мы его починим. Полное восстановление. Он заслужил это. Тебе требуется хороший отдых.

Наш капитан был просто вне себя от ярости. Он был по-настоящему зол. Капитан злился на всех в этой комнате, кроме меня. Но это было последнее, что меня волновало. Мне было так больно, что единиственное чего я тогда хотел, так это то, чтобы меня избавили от мучений.

Наконец приехали медики и уложили меня на носилки. Дверные проёмы были настолько узкими, что я помню, как жгучая боль пронзала всё моё тело, когда я ударялся о тесные дверные косяки, по дороге с корабля. Мне было очень холодно. Они уложили меня на заднее сиденье гольфкара и что-то вкололи. Через несколько секунд я отключился.

И вот я очнулся на больничной койке, полностью исцелённый. Я до сих пор уверен, что тогда меня поместили в новое тело. Я смутно помню процедуру введения иглы в глаз — ощущение было такое, как будто меня ударили в глаз, чтобы запустить этот процесс.

Я был в полном восторге от того, что у меня совершенно ничего не болело. Это был кульминационный момент в моей жизни, потому что после этого уже ничего не было прежним. Я ещё не осознавал того, но по прошествии, по моим подсчётам, более семи лет, вся эта унылая рутина для меня закончилась.

Позже я узнал, что в момент продувки клапана "Блицбус" находился в бою. То, что я подверг себя риску и влез в трубу, позволило кораблю вовремя спастись. Пожертвовать собой в бою считается честью, и именно поэтому моё обгоревшее тело было восстановлено. Это был поступок, достойный награды, но, будучи рабом, я не мог рассчитывать на получение медали или почётного знака.

Вскоре после этого инцидента "Блицбус" был выведен из эксплуатации. Это была последняя миссия нашего корабля, и мы получили приказ пройти переобучение. В последующие дни я находился в казарме у себя в комнате, проводил уборку или выполнял хозяйственные работы, пока они снова не были готовы принять нас.

14. Продвижение по службе

Через неделю за мной пришли офицеры, и снова отправили в школу. И каждый день для нас там проводились учебные занятия. Казалось, что проходит много времени, но примерно раз в неделю наши начальники назначали собрание в помещении, похожем на спортзал. Мы все собирались там, человек пятьдесят, и слушали наставления наших офицеров.

— Поймите, вы никогда не узнаете всё в деталях, — сказал офицер. — Эти миссии засекречены, информация о них ограничена. И поэтому вы никогда не узнаете до конца, с кем вы работаете, сколько человек на борту, сколько персонала задействовано, — продолжал он. — Так вот, слушайте, нам нужно подобрать название для нашего нового корабля. Какие у вас есть мысли? Мы собираемся провести опрос, чтобы выяснить, какое название подходит больше всего.

Мы смотрнли друг на друга, но из-за своего статуса раба я не имел права голоса, как и никто из моих коллег, но мы слушали и нам очень хотелось получить хорошее название. Мне нравилось, как назывался наш старый корабль — "Блицбус", что в переводе означало что-то вроде "конь-молния".

Процесс рассмотрения названия занял пару недель. Мы очень надеялись, что оно будет звучным и сильным. Мы слышали о нескольких вариантах, которые могли бы отлично подойти. Когда настал день выбора имени, в спортивном зале состоялось собрание грузового отдела. Мы все слушали с большим волнением. Новым именем нашего корабля стало "Макс фон Лауэ". А официальное название образовывало длинную аббревиатуру, которая должна была быть нанесена на борт корабля, как указатели в местах посадки. Я довольно слабо помню все эти названия за двадцать лет, но это выглядело примерно так:

Mitten Nacht Woffe

Ceres Colony Geisellschaft Raumschiff

Max Von Laue

M.N.V.

K.K.G.R.

M.V.L

Когда мы с товарищами вернулись в наши бараки для рабов, то название корабля уже было известно — всем оно ужасно не понравилось! Оно было странным: «Тёмный Флот, Корпорация «Колония Церера», Звездолёт, немецкий физик». И вот на этом всё закончилось. Корабль получил своё название.

Обучение продолжалось, казалось, целую вечность. Но опять же, всё там ощущалось как вечность. Я прошёл вводный инструктаж на небольшом планшете, который имел то же программное обеспечение, что и то, которое было на моём новом рабочем месте.

Однажды мне приказали явиться в другой сектор ангара на верхнем этаже. Когда я прибыл туда, то был впечатлён увиденным. Комната представляла собой большую зону ожидания, но гораздо более роскошную, чем всё, что я видел в ангаре. Пол и стулья были отполированы до блеска. Это был огромный зал со стеклянным офисом в центре.

Там были окна с очередью и женщины в форме, сидевшие за ними. Я подошёл и сообщил им, что меня этим утром отправили сюда из бараков. Женщина сказала, что офицер задерживается и придёт позже, чтобы встретиться со мной и провести инструктаж. Я даже не знал, что мне предстоит инструктаж, и поэтому почувствовал облегчение — казалось, что меня не собираются заставлять тяжело работать. Она велела мне просто присесть и подождать, а также сказала, что я могу смотреть в панарамные окна.

Я взглянул на область за офисным кубом, и там была одна одна сплошная стеклянная стена, а так же хромированные и синими стулья, которые образовывали небольшие зоны ожидания. Подойдя к окну достаточно близко, я обнаружил, что оно выходит на одну из стоянок для космических кораблей в ангаре. Примерно в семиста футах ниже располагался на ложементах "Макс фон Лауэ". Это была любовь с первого взгляда. Сверху я мог видеть только переднюю половину корабля, так как его задняя часть, с моей точки обзора, находилась за пределами отсека. Нос был гладким и сходился в острый угол. В центре возвышались строительные леса, которые выглядели как часть конструкции башни, возводимой на вершине корабля. Он был синевато-чёрного цвета и имел линии вдоль передних кромок — словно бомбардировщик "B-2 Spirit". Я смотрел на него с благоговейным трепетом.

Через несколько минут ко мне подошёл человек в форме, похожей на офисную, и, очевидно, что он был взволнован:

— Ты связался с начальником этажа?

Я подумал про себя: "Ну вот, опять начинаются неприятности на пустом месте".

— Нет, сэр, мне сказали явиться только сюда.

Он явно торопился.

— Я с тобой не пойду, а ты поднимайся на лифте и иди к начальнику этажа, я доложу ему о твоём прибытии. — И он указал на двери справа от стеклянных окон.

Когда я вышел за двери, то оказался в огромном ангаре. Там была платформа с воротами, за которыми, казалось, было лишь открытое пространство. Затем подъехала платформа с человеком на ней. У платформы имелись лишь стальные поручни по краям. Когда он проезжал через ворота, я спросил:

— Что мне теперь делать?

Он нажал кнопку за меня и закрыл ворота позади, сказав при этом, что лифт не поедет, если ворота не закрыты. И я начал двигаться вниз. Это было сомнительное удовольствие: лифт постоянно дёргался, и спуск было очень долгим.

Когда я вышел внизу, там никого не было. Я стоял и ждал. Через несколько минут подъехала шестиколёсный гольф-кар, за рулём которого сидел мужчина в комбинезоне. Видимо, это и был начальник этажа. Он кивком головы показал мне, чтобы я садился. Когда я спросил его об инструктаже, он сказал, что, поскольку я буду отвечать за грузовой отсек и процесс погрузки, мне необходимо иметь представление о логистике на нижних палубах корабля.

Мы проехали до задней части корабля, затем развернулись и поехали обратно. По ходу движения он указывал на все двери грузовых отсеков и места расположения каждого погрузчика. Корабль имел треугольную форму спереди, закруглённые края по бокам и сужающуюся квадратную форму сзади. Там же находился и главный грузовой отсек "C". Мои два отсека были по левому борту корабля. Мы едва могли видеть двери, где находились мои отсеки.

Отсек "С" в задней части был открыт, там стояли строительные леса и работали люди. Он высадил меня у выхода, за которым был коридор, ведущий к остановке поезда, на нём я и вернулся обратно в школу. Я почувствовал облегчение от того, что мне не пришлось подниматься на лифте.

Через несколько дней нам показали внутреннюю часть корабля, чем я был просто восхищён. Там были раздвижные двери, которые закрывались под действием пневматики. Мне они понравились тем, что у них не было тех огромных порогов, о которые я постоянно спотыкался в "Блицбусе". Пороги этих дверей были в высоту всего пару дюймов. И это было очень удобно.

Я узнавал подробности своей новой работы и привыкал к новому кораблю. Помещение, где я работал, находилось на втором этаже, над грузовым отсеком в центре корабля. Всё было выполнено в белом цвете, синтетическое покрытие, и имелись быстрые лестницы и трапы для лёгкого маневрирования по помещениям корабля. Всюду была постелена ковровая дорожка. Палуба "C" представляла собой обширный коридор, который также находился в центре корабля. Там имелся и другой коридор, в виде кольца, где находился наш центр с репликатором еды и туалетной комнатой.

Корабль был изготовлен на своего рода сборочной линии вдали от Цереры. После того как мы получили оболочку корабля, рабочие принялись обустраивать внутреннее пространство, чтобы сделать его пригодным для жилья и выполнения тех задач, которые нам предстояло решать — перевозку грузов.

Я думал о том, сможем ли мы когда-нибудь снова выйти в космос. Бывали дни, когда я просто стоял на своём посту абсолютно ничего не делая, всю рабочую смену. На Церере двадцатичасовой рабочий день. Я приходил на работу, обедал, а потом просто стоял на рабочем месте без всякого дела. А сидеть нам при этом не разрешалось. В 15:00 приходил офицер по конторолю за качеством выполнения работ, который отмечал нашу эффективность в системе. Я был в полном недоумении.

— Как вы собираетесь узнать мои успехи в работе, если я целый день ничего не делаю? — спросил я его, когда он вводил мой идентификационный номер в систему.

Он взглянул на меня:

— На каждой позиции на этом корабле есть по крайней мере два человека, которые выполняют те же самые функции, и мы сравниваем ваши показатели производительности в системе нумерации. Таким образом, тристо-третий, мы можем проводить сравнительные наблюдения, и так мы узнаем, кто работает хуже. Это целая наука. Если вы выполняете свою работу как следует, то вас ждёт вознаграждение. Поэтому делайте то, что вам будет приказано, выполняя всё с максимальной эффективностью, или будете подвергнуты корректировке, если ваши показатели будут всё время плохими.

Интересно, что это за корректировка.

Мы соревновались с другими нашими работниками, чтобы получить лучший результат. Мы старались побыстрее пообедать, побыстрее сходить в туалет. Мы постоянно искали мелкую работу или какое-либо дело, чтобы иметь лучший результат, и повысить, таким образом, свои личные показатели. Даже пятнадцать минут дополнительной работы могли увеличить наши баллы. Я знал, что на противоположной стороне корабля есть такой же работник, как и я, выполняющий точно такую же работу, и что наши результаты сравниваются. Мы всегда старались превзойти друг друга.

— Так когда же мы выходим?

— Корабль ещё не оборудован, стадия строительства пока не завершена, поэтому, всему своё время, — ответил офицер.

Однажды утром раздался громкий звонок, и включилось всё освещение. Я поднялся, встал голым в очередь в душ, натянул цепочку, помылся и вышел в боковую комнату. Моя форма и обувь ждали меня на моём пронумерованном крючке для одежды. Я подошёл к раковине и воспользовался одноразовой зубной щеткой, затем прошёл через короткую очередь, чтобы надеть ошейник. Я прошёл мимо столовой, где мне предстояло сесть на поезд, и был остановлен офицером:

— Сегодня утром ты едешь другим поездом — "Даш-1".

Это становилось интересно.

— Понятно, — ответил я.

Я сел в поезд "Даш-1" и попал в новую зону. Меня ждала охрана, которая провела меня и ещё нескольких человек в переднюю часть корабля. Я никогда там не был. Я прошёл через двойные двери, поднялся по лестнице и оказался на мостике корабля. Он был двухуровневым: огромная белая комната наверху, пол цвета морской волны, затемнённая обстановка с огромным экраном и офицеры, работающие за отдельными панелями. Здесь также были перила, опоясывающие обзорную площадку, с которой можно было видеть мостик. За смотровой площадкой находилась комната для брифингов. Нас вызвали на официальную встречу с командным составом.

Я уже несколько раз встречался с командным составом, но никогда не общался с ними в таком масштабе. Я осторожно посмотрел вокруг и заметил кладовую огороженную перилами, полную всякой снеди, выпечки, кофе и репликатор еды. Мне это показалось особенно шикарным. Потом был огромный белый стол, вокруг которого стояло двадцать стульев. У нас и раньше устраивались собрания, но они проходили в задней части корабля. Я был впервые приглашён на беседу с начальством.

— Садись здесь, — сказал начальник, указывая на моё место.

Я чувствовал тревогу и страх, закрадывающийся в моё тело. Командный состав начал совещание, говоря на немецком языке. Вдруг что-то включилось, и я услышал перевод происходящего.

— Итак, для начала представимся, обходя по кругу стола. Я капитан Цогглер, это первый офицер, это офицер по транспорту, офицер по подготовке.

И так далее, перечисляя всех по рангу. Затем они зачитали наши идентификационные номера. И круг был завершён.

— 1247055, ты знаешь, почему ты здесь?

Тот ответил:

— Сэр, я здесь для того, чтобы получить доступ к данным о грузе и убедиться, что ничто ядовитое или опасное не подвергнет экипаж опасности.

— Нет, — сказал капитан. — Ты здесь потому, что на своём прежнем рабочем месте ты показал результаты, значительно превышающие то, что от тебя требовалось. У меня здесь все твои оценки. Он прочитал историю своих последних записей. Ты здесь потому, что это то, чего я от тебя ожидаю, и единственно, что я пытаюсь сделать, так это собрать команду, способную показать результаты выше ожидаемых. Высшее командование полагает, что это невозможно и что генетика — это предел эффективности. Что система оценок точна, и что возможно добиться только такого результата. Я же считаю иначе.

Он продолжал обходить стол по кругу, что было характерно. Он спрашивал у каждого, в чём заключается его работа, а затем зачитывал всю его историю, останавливаясь на чём-то значительном, что тот сделал в прошлом и чем выделялся.

Через стол напротив меня сидел мой коллега-соперник по кораблю, у которого был уникальный идентефикационный номер. Я тогда ещё не знал, что это значит, но последние три цифры у него были 007. Один из членов экипажа был в полном восторге от этого. Настолько, что приостановил чтение его записи и настоял на том, чтобы ему дали прозвище Бонд. Офицеры ещё долго спорили, прежде чем это предложение было снято. Они решили называть его просто Кевен или Седьмой.

Седьмой был весьма высокого мнения о себе. Он имел отличный послужной список, и имел талант к точному распределению времени и быстрому вводу данных. Когда он узнал, что я явлюсь его "конкурентом", он смерил меня оценивающим взгляд. Он был абсолютно уверен, что будет всегда и во всём превосходить меня, и ясно дал мне это понять.

Капитан продолжал зачитывать записи о всех остальных. Что было довольно мучительно. Некоторые из них были полными неудачниками, но у которых где-то промелькула искра таланта или просто слепое везение — как у меня.

И вдруг я услышал свой номер.

— 99252270, знаешь ли ты, почему ты здесь? — капитан Зогглер взглянул на меня.

— Я ваш грузовой инженер, сэр, — ответил я. — Я управляю грузами.

— Ты здесь не поэтому, — ответил капитан, и поднял бумаги вверх.

— Вот твоё полное досье. А из него следует, что твои результаты не соответствуют этой позиции. Ты из отдела технического обслуживания и не подходишь на должность инженера, однако...

И он продолжил зачитывать мой послужной список. В нём было не только про годы, проведённые мною на Церере, и не только про то, как я обжёгся в трубе, починяя вентиль. Но и о моём пребывании как эмпата в Перу, а так же в качестве секс-раба в Сиэтле, а затем и о моём боевом опыте на Марсе и даже на "Блицбусе".

— Я выбрал тебя, потому что ты вызвался добровольно участвовать в миссиях повышенной опасности, и в своём последнем задании в космосе ты весьма отличился. Я думаю, что ты будешь хорошо работать там, куда мы тебя теперь назначаем.

— Есть ли ещё кто-нибудь из сидящих за этим столом, кто достин получить Знак Почёта? — задал вопрос капитан Зогглер, вглядываясь в лица всех присутствующих. Воцарилась полная тишина.

— Есть ли среди сидящих за этим столом кто-нибудь имеющий "Знак Почёта Бундесвера"?

— Это вы, сэр? — предположил один из офицеров.

— Я говорю не о себе, — сухо ответил капитан Зогглер.

— Ну, у меня имеется кредит доверия по службе, — оживился другой офицер.

— У меня тоже, — отозвался третий.

— Да, это всё хорошо, — кивнул капитан. — Но это не "Знак Почёта от Бундесвера".

И капитан обратил внимание на меня:

— Если бы этот человек не был в статусе раба, — обратился он ко всем, — он превзошёл бы каждого из вас, сидящих за этим столом. И вот поэтому он здесь. Я выбрал его, потому что он имеет выдающееся достижение. Я выбрал тебя, потому что ты получил привелегию делать то, что тебе предстоит делать, что превышает всё то, на что ты способен, потому что ты заслужил это, и теперь я буду внимательно следить за тобой, — заявил он, обращаясь ко мне. — Мы ждём от тебя больших свершений.

— Да, сэр, — ответил я.

И капитан Зогглер продолжил совещание.

Позже, в какой-то момент, возник вопрос о моём прозвище. Они поразмыслили, но к единому мнению в тот день так и не пришли.

Однако, когда на следующее утро я пришёл на ежедневное совещание, то они уже говорили об этом:

— Мы будем звать тебя Героштет, — сказал один из офицеров, посмеиваясь вместе с другими. — Это будет твоё новое имя.

Мне оно не понравилось. Но, во всяком случае, это было гораздо лучше, чем Шелли.

Это значит "поджаренный" или "запечённый", потому что меня обварило радиоактивным паром в той трубе. Ублюдки. И это прозвище закрепилось за мной. Правда, американцы сократили его до Джерри, и большинство приняли именно этот вариант, хотя лишь до того момента, когда они хотели меня оскорбить. Тогда я был Героштет.

Я ощущал некоторый стыд из-за недавно приобретённого прозвища. Мне казалось, что это станет ещё одной причиной, по которой меня будут дразнить и придираться когда я приступлю к своей новой работе. Через несколько недель коротких ежедневных совещаний и незначительной работы мы были готовы к выполнению нашего первого задания.

Корабль "Макс фон Лауэ" имел длинну в тысячу футов, ширину около шестисот футов, а в высоту был приблизительно пятьсот футов. Всё, опять же, измерялось в метрах. Он зависал над поверхностью на высоте десяти метров, что около тридцати футов. Он никогда не касался грунта, даже в случае отключения питания, поскольку там имелась резервная система, поддерживающая корабль в парящем состоянии.

На днище корабля, в его середине, находился подъёмник с тросами. Там было четыре больших и четыре маленьких троса. Подъёмник был рассчитан на четырёх человек, но мы никогда не загружали больше двух-трёх, потому что при полной загрузке его сильно раскачивало. Мы называли его "паучьей сетью" из-за тросов.

— Жди меня у "паука", — говорили мы, когда предстояла выгрузка для торговли.

Вот на этом подъёмнике мы все и спускались, когда корабль находился в парящем состоянии.

Наша задача заключалась в обмене товаров на технологии. Мы также перевозили грузы для других рас или организаций туда, куда им самим не разрешалось заходить. Нашим кораблём также предоставлялась услуга по обеспечению ананимности при перевозке грузов.

Мы перевозили всё подряд — лекарства, ракеты, одежду, разных людей, солдат, да всё, что угодно. Ящики, которые мы перевозили, тоже были самыми разнообразными — от картонных коробок до хромированных контейнеров. Я видел все типы упаковок, которые только можно себе вообразить. И обычно я даже понятия не имел, что же конкретно находится в моём грузовом отсеке.

На какое-то время все мои грузовые отсеки были пусты — основные пять отсеков и даже нижний под фюзеляжем. Технология наших отсеков была впечатляющей. Все отсеки могли трансформироваться в один большой отсек: потолки и полы могли опускаться и раздвигаться, стены складываться, чтобы вместить любой груз, который нужно было транспортировать, используя огромный гидравлический погрузчик. Мы называли отсеки по буквам греческого алфавита. В нижнем отсеке мы хранили наши "образцы пакетов", которые использовались для торговли с другими мирами и цивилизациями.

В первый месяц работы мой грузовой отсек был совершенно пустым, в него не производилось никаких загрузок — я просто стоял без дела на своём посту. Все работы велись в основном отсеке, отсеке "C". Его загружали, а затем разгружали. А я всё это время прохлаждался. Иногда, правда, мне давали чужие данные для внесения в систему, но, пожалуй, миссий десять прошло, прежде чем мне довелось поработать именно на моём посту.

Спустя некоторое время моя работа начала превращаться в рутину. Я шёл на ежедневное утреннее собрание, а после его завершения проходил по длинному широкому коридору мимо подъёмников. От командной палубы я направлялся к задней части корабля, где коридор постепенно сужался в маленький тесный проход с лестницами, ведущими в самый конец корабля.

Я не мог пройти на своё рабочее место через палубу "С", так как она большую часть времени была занята. И каждый раз, когда мой путь пересекался с солдатом и офицером в форме, я должен был сразу же принять в сторону, независимо от того, насколько было тесно или свободно в коридоре.

— В сто-о-о-рону! — грубо кричал тот солдат, продвигаясь мимо меня.

Всё это очень меня напрягало. И каждый раз, когда мне нужно было идти на собрания, я всегда засекал время, надеясь избежать этой неприятной встречи с ним. Иногда мне это удавалось — если собрание затягивалось или заканчивалось раньше обычного. Но чаще всего мы всё же "стыковались".

В самом конце палубы "B" находились пять лестничных трапов. Я научился пользоваться одним из них, и это позволило мне впоследствии почти всегда избегать встреч с ним. Эта лестница имела гравитационное искаженние, и мы называли её "быстрой лестницей". Она уменьшала вес тела примерно на пятьдесят-шестьдесят процентов. Иногда я поднимался и спускался по этой лестнице по нескольку, просто для того чтобы поиграть с гравитационным полем. Вот таким образом, избегая встречи с этим солдатом, я и сделал для себя это интересное открытие.

По ходу дела наши грузовые отсеки стали заполняться, и наша работа стала весьма эффективной. На одном из совещаний наше руководство сообщило о том, что они начинают получать довольно существенный доход, и что теперь они собираются внедрить систему распределения прибыли между членами экипажа.

Все офицеры были весьма этому рады. До этого они имели лишь базовый оклад, а теперь для них появилась возможность получать дополнительные премии.

— А как насчёт них? — спросил один из офицеров, указывая на нас, инженеров-рабов.

И все дружно взглянули на нас.

— А что они? — отозвался торговый офицер. — Они же рабы, а эти члены команды вовсе и не должны ничего получать!

Офицер по торговле был абсолютным психопатом, если хотите знать моё мнение. Он был просто создан для должности торгового офицера, поскольку по своей натуре был безжалостным холодным садистом.

— А разве они и грузовой экипаж не должны получать какое-то вознаграждение? — задал вопрос капитан Зогглер.

— Что ж, давайте проголосуем.

За это и проголосовали. Решение было принято. И вот в результате я стал получать премию. Это было эквивалентно примерно 20 долларам в неделю. Я был в восторге. В моей голове роем кружились мысли о том, какие возможности мне это даёт. Но в то же время меня это и пугало, потому что я задавался вопросом, как это изменит всю мою дальнейшую жизнь. И вот, наконец-то, у меня теперь появилась возможность получать зарплату каждую неделю. Что было просто непостижимо для меня.

— Отлично, но это будет не раньше, чем через пару недель, — сказал мне другой начальник. — Мы должны будем организовать для тебя новый кредит в торговом окне — ты получишь свой счёт на который будет регулярно начисляться твоя зарплата. Ты сможешь выходить и посещать Колонию Церера.

Торговое окно — это их форма банка, и оно находилось в самом конце ангара. Это был огромный отдел. Именно здесь происходила вся торговля. Здесь хранилась вся валюта, и здесь же находилась таможня. Все корабли, причаливающие к этой части колонии, оценивались, и их груз получал денежную эквивалент. Когда к нам прилетали инопланетяне, у которых не было валюты, они могли произвести бартерный обмен в этом окне, чтобы иметь возможность покупать что-либо. Обычно они обменивали знания. Но некоторые из них имели статус, позволявший им получать неограниченный кредит.

Ажиотаж по поводу этого решения не утихал в нашей команде в течение последующих нескольких недель.

— И что ты будешь делать со своей зарплатой? В ресторан ходить? — спросил меня один из членов экипажа.

Интересно, сколько мне это будет стоить?

Это была совершенно новая концепция для нас, и мы все предавались мечтам о тех неисчислимых возможностях, которые дают нам эти деньги. Мы только об этом и говорили. Но тогда мы ещё не знали, насколько всё было дорого в Колонии Церера.

Через несколько недель один из офицеров отозвал меня в сторону после утреннегно совещания. Он был старше меня и казался заслуживающим доверия человеком.

— Эй, а ты слышал о "районе красных фонарей"? — спросил он меня, интригующе подмигнув.

— Нет-нет, я понятия не имею, что это такое.

Должно быть, я выглядел в тот момент растерянным, потому что я именно так себя и чувствовал.

— Знаешь, ты должен обязательно туда сходить, даже если это будет всего лишь один раз, ведь ты можешь больше никогда туда не попасть, особенно если у тебя отберут зарплату. Так что, постарайся туда добраться. Если и есть такое место, которое ты должен посетить в первую очередь, то это оно.

— А где это? — спросил я у его.

— Это на железнодорожной линии, ты увидишь всё на карте. Поезд доставит тебя туда.

15. Крумс

Я был так взволнован возможностью ощутить свободу в свободное время, находясь в колонии, что мысль о том, что я могу испугаться чего-то, с чем я могу столкнуться, не приходила мне в голову. Я так долго готовился к этому моменту — не только вся эта шумиха с ребятами на корабле, но и все годы с момента моего пленения до настоящего момента. У меня никогда не было денег ни на что, не говоря уже о возможности получить свободное время в личное своё распоряжение.

Когда пришло время, несколько парней у телепортного выхода из корабля спросили меня, что я собираюсь делать и не хочу ли я пройтись с ними до торгового окна, чтобы получить деньги. Я спросил, далеко ли это, и они сказали, что почти два километра. Я отказался.

— У меня нет времени. У меня много дел, — заверил я их. — А как вы думаете, район красных фонарей — это хорошее место для посещения?

Двое из парней посмотрели на меня так, будто не понимали, о чём я говорю. Другой хмыкнул с кривой усмешкой.

— Я найду тебя завтра, и ты мне расскажешь.

С этими словами я ушёл. Я решил не идти пешком, а поехать на поезде к торговой витрине. До остановки "Торговая станция" в конце ангара было рукой подать — это была первая остановка, заканчивающаяся на богато украшенном кафелем вокзале в стиле 1930-х годов, где было полно народу. Атмосфера была в основном напряжённой, как будто все опаздывали на что-то очень важное.

Ещё в казарме кадровик дал мне подробные инструкции по поездке. Следуя указаниям, я встал в очередь к торговому окошку. У меня была распечатанная бумажка с моими личными данными и инструкциями. Очередь двигалась довольно медленно, и, оглядываясь назад, можно сказать, что это было практически то же самое, что стоять в очереди в банке. Когда подошёл мой черёд, я обратился к женщине в окне. Это окно было высоко, и мне пришлось смотреть на неё снизу вверх.

Я протянул бумагу, которая у меня была. Она резко и несколько грубо сказала:

— Мне это не нужно.

— Я пришёл забрать свои деньги за работу на "Макс фон Лауэ".

— Да, я знаю. Ваш файл появляется, когда вы стоите у окна. Компьютер узнаёт ваше лицо и, вероятно, то красивое ожерелье, которое на вас надето, — сказала она без выражения, так и не встретившись с моим взглядом.

— У вас есть 20 франков плюс первоначальный бонус в 10 франков при открытии счёта. Хотите завести счёт в блокчейне? Вы можете получить ещё один начальный бонус. Кроме того, вы можете подписаться на систему распознавания лиц "hands free", за которую нужно будет платить 4 франка в месяц.

Я был ошеломлён. Чейн? (*Цепи на англ.) Это окно должно было стать ключом к моей свободе, а фразы, которые она мне бросала, пугали меня до смерти. Ежемесячная плата?

Что мне делать, чёрт возьми?

— Пожалуйста, никаких цепей и прочего. Я просто хочу получить свои деньги и уйти, пожалуйста.

Оглядываясь назад, могу сказать, что именно её поведение было главным источником моего беспокойства. Она производила впечатление человека, который действительно ненавидит свою работу. Но я был достаточно далеко от социальной среды, чтобы не принимать это близко к сердцу. Это чувствовалось по мне. Она была так немногословна со мной во всём, что мне было неприятно думать, что я идиот, раздражающий её. Но она, видимо, так разговаривает с каждым клиентом.

— Вы можете получать прибыль от своих денег, имея счёт в блокчейне. Но будьте осторожны. Вам нужно будет создать учётную запись для пополнения счёта и поддерживать баланс не менее 5 франков.

Я кивнул и согласился. Она указала на большой плакат на стене рядом с окном.

— Прочтите это, пока я всё устрою.

Это был цифровой экран, и слова были переведены на английский язык, когда я посмотрел на него. В основном это было соглашение о моём банковском счёте. Я попытался сделать всё, как было сказано, и прочитать всё, но это был мелкий шрифт, и после первых нескольких строк он стал для меня греческим. Я понятия не имел, о чём идёт речь. Поэтому я сделал вид, что читаю, и когда она, похоже, закончила, я повернулся и сказал "хорошо".

Она попросила меня расписаться на стеклянном планшете, объяснила ещё несколько деталей, касающихся моего счёта, а затем вручила мне 25 франков. Я ушёл, чувствуя, что из моих парусов выпустили ветер.

Деньги были сделаны из пластика и бумаги. Они имели некоторую прочность. Они были разноцветными, на них были изображены сцены сражений 1600-х годов. На купюрах были нарисованы люди, похожие на немцев, а также сцены сражений с людьми на лошадях и пушками.

Жители Цереры очень гордились тридцатилетней войной, которую они вели в 1600-х годах. Я снова и снова слышал от людей, родившихся на Церере, историю о том, как немцы победили инопланетное влияние в Европе и сделали это "с помощью лошадей".

Во время тридцатилетней войны инопланетное присутствие пыталось контролировать Европу. Инопланетяне обладали передовыми технологиями и, следовательно, реальным боевым преимуществом. Но немцы подняли восстание и дали им отпор, используя "лошадей", то есть архаичные, неполноценные технологии, и всё же победили. Результатом стала свобода вероисповедания.

После получения денег для меня наступил волшебный момент. Впервые в жизни я подошёл к общественному поезду. Не к рабочему, а к хорошему, чистому, платному поезду. Я стоял и смотрел на карту маршрутов. Я смотрел на неё, понимая, что могу ехать куда захочу. В этот момент, на это короткое время, у меня была полная свобода. Я был ошеломлён. Я разрыдался.

Очереди на посадку были полны, и весь район был очень оживлённым, поэтому я знал, что нужно выбрать что-то одно и пойти. Района красных фонарей не было даже на карте. Я посмотрел на графическую карту, выбрал пригород с приятным названием, затем купил билет в одну сторону за 4 франка.

Я сел в поезд и отправился в путь. Эти поезда были такими чистыми, с сиденьями и нормальным освещением. Мне разрешили сесть, но поезда из ангара всегда были переполнены. Из ангара на меня никто не обращал внимания, но после нескольких остановок, когда входили гражданские, на меня смотрели с интересом. Рабский ошейник скрыть было невозможно, а маскировать свой статус мы не имели права. Это было ясно сказано нашим начальством.

Я вышел из поезда на оживлённую торговую улицу, ярко освещённую, с магазинами и ресторанами по бокам. Огромный потолок в пещере был весь в огнях, освещая фальшивое небо с фальшивыми облаками и прочим. Над витринами магазинов висели плоские цифровые табло с графикой и видеороликами, завлекающими посетителей. Иногда длина экранов достигала десяти-двадцати футов, они были волнистыми или слегка изогнутыми, так что их можно было видеть и под углом. Это было впечатляюще.

Я немного погулял, потом почувствовал голод. Я зашёл в небольшую закусочную на углу и заказал что-то вроде цыплёнка терияки на палочке, на маленькой бумажной тарелке. Это было неплохо, но довольно мало для 12 франков. Я доел его, как мне показалось, за два приёма. И тут меня осенило, что я только что потратил 16 франков из общей суммы в 25 франков, а мне ещё нужно было купить билет на обратную дорогу до базы. И я всё ещё хотел увидеть этот квартал красных фонарей, и как на меня все странно смотрели, когда я спрашивал о нём.

В городских районах было гораздо легче ориентироваться, чем в ангаре казармы. Остановки поездов были представлены в более доброжелательном виде, чем я привык. Здесь были указатели, ведущие к ближайшей станции, а на остановках в киоске по продаже билетов висела более полная карта железнодорожной сети планеты. На этот раз я без труда нашёл пересадку до района красных фонарей и пересел на поезд.

Когда я вышел из поезда, то сразу же разочаровался. Там было грязно и темно. Витиеватая конструкция зданий в городе сменилась бетонными и кирпичными постройками. Улицы были простыми. Повсюду были уличные фонари, но над ними темнел потолок пещеры, и его не было видно. Очевидна была разница в представлении этой местности по сравнению с яркой, блестящей городской пещерой, из которой я только что вышел.

Тем не менее, я знал, что здесь должно быть какое-то зрелище, иначе мне бы не стали так настойчиво рекомендовать это место. Я шёл довольно долго. Там были туннели, в которые можно было зайти, а по бокам стояли более привлекательные здания. В основном это были ряды пабов, которые можно было бы увидеть в современном студенческом городке.

Я понял, что все вокруг одеты в штатское, и только я один хожу в форме. Меня стало немного беспокоить то, как на меня смотрят люди. Под людьми я имею в виду мужчин. Там на улицах были почти одни мужчины. Женщины были, но очень мало. Я удивился, почему нет женщин, ведь это не военный район.

Я попытался зайти в несколько заведений, чтобы посмотреть, как там внутри, но все они требовали за вход больше денег, чем у меня было с собой. Так что эта идея была быстро отброшена. Я решил просто воспользоваться этим временем и погулять, изучить всё, что можно. Времени у меня было много. Мне нужно было успеть вернуться к утренней смене. Мне было ясно сказано, что за неявку на службу меня могут сурово наказать или даже предать смерти. Как минимум, я потеряю своё место на "Максе фон Лауэ" и буду переведён на ужасную должность, гораздо худшую, чем была на "Блицбусе".

В конце концов, я наткнулся на клуб с витринами, а также цифровыми экранами, показывающими, что они действительно могут предложить в этом районе. Обнажённые женщины. Все разговоры, которые я слышал от проходящих мимо мужчин, начали обретать смысл. Забавные выражения лиц парней, которые советовали мне сходить сюда, или когда я спрашивал об этом. Меня осенило. Я понял шутку. Для меня это не было смешно.

Я оценил их чувство юмора, но к секс-индустрии я относился с презрением. Всё, что я видел, — это женщины, живущие такой же одинокой жизнью без любви, которую я пережил в Сиэтле. Меня это не интриговало, не возбуждало и даже не вызывало любопытства. Мне стало жаль их, когда я осознал, что последняя миля, которую я прошёл, была заполнена этими клубами, а это означало, что сотни женщин подвергаются такому же обращению, как и я когда-то.

Я понимал, как устроена эта система. Я мог рассуждать о том, что, по крайней мере, они получают возможность быть с партнёром противоположного пола, и это должно быть более естественным, чем то, через что прошёл я. Но я всё равно знал, что это место — абсолютная фабрика отчаяния для работников, и я захотел уйти.

Я стал искать указатели на ближайшую железнодорожную остановку. Но их не было. Я понял, что заблудился. Страх не успеть вернуться на базу вовремя теперь превращался в реальную возможность. Я начал паниковать. Я прибавил шагу, переходя по улицам в поисках, и, как мне кажется, только ещё больше заблудился. У меня не было чувства направления. Не было никаких карт, на которые можно было бы посмотреть, как в городе. Вообще, здесь не было никакой информации. Улицы были намеренно расплывчатыми. Я стал просить помощи у прохожих, но поскольку все они были гражданскими, а я был в военной форме, они избегали меня. Они говорили что-то на другом языке или просто отмахивались от моих попыток, говоря: "Не разговаривайте со мной", и уходили.

Наконец один мужчина сказал мне:

— Нам не положено разговаривать с военнослужащими, у нас могут быть неприятности.

Я знал, что утром у меня будут проблемы, и мысленно прокручивал в голове то, что они мне сказали, что будет, если я не вернусь.

Они ведь не сказали убить меня? Они сказали понизить в должности и наказать? Не убить? Убить?

Я набрался храбрости и решимости. Я знал, что у меня есть время. Нужно было только найти остановку поезда. Неужели это так сложно? Поэтому я просто решил идти медленно, методично и не делать кругов, которые, как я понял, я и делал.

Я подошёл к площадке, где были верхний и нижний тоннели, и решил спуститься вниз. Я не узнал его, поэтому решил, что новое окружение — это признак того, что я продвигаюсь вперёд. Когда я спустился вниз, улицы стали больше похожи на большие коридоры. Здесь было гораздо оживлённее и многолюднее. И тут я увидел её — остановку поезда! Я подошёл к киоску, чтобы купить билет, нашёл там карту с обозначенными номерами военных остановок и вдруг понял, что понятия не имею, как называется моя остановка. Я не знал, куда мне возвращаться.

Я заметил, что нелюди стали появляться несколько чаще, чем раньше на верхнем уровне. Наконец, я наткнулся на кого-то в форме. Это были два инопланетянина в голубой форме с шапочками и идентификационными значками. Один был плотного телосложения, с оранжевыми волосами. У него был нос, как у кошки, и усы, как у кошки, но в остальном он был похож на человека, с необычными руками. Он был выше меня и имел лишний вес. Он был не очень приятным на вид.

Второй был тёмно-серый, похожий на рыбу мужчина. Его глаза были очень широкими и далеко расставленными. У него был рот, как у рыбы, с большими губами и полным отсутствием носа. Кожа у него была гладкая. Он был ниже меня ростом и очень худой. Весил он, наверное, меньше ста фунтов. На руках у него было два длинных пальца и один большой. Тем не менее, эти парни были в форме и не попали бы в беду, если бы помогли мне. Я отчаянно хотел поговорить с ними, хотя меня неоднократно инструктировали не общаться с нелюдями. Отчаяние взяло верх, и я подошёл к ним, отдал честь, выпятил грудь, затем протянул руку и спросил, могут ли они меня понять.

Тут же более крупный из них телепатически сказал:

— Уходи! Пока тебе не сделали больно!

Я опустил глаза, чтобы не видеть их лиц, и сказал, что мне нужна помощь:

— Пожалуйста, я заблудился...

— Мы не собираемся... — Не успел большой договорить, как меньший перебил его.

— Выслушай его, разве мы тоже не заблудились? — ответил он очень формально.

Большой был явно рассержен тем, что произошло до того, как я подошёл к ним и сказал:

— Он же раб. Что ты вообще здесь делаешь? С кем ты? У тебя нет денег, чтобы добраться сюда. Это какая-то афера?

Внутри моей головы он говорил громко.

Я отчаянно пыталась его разубедить, обнадёжить:

— Нет, я один. У меня есть должность, за которую мне платят, мне нужно только найти остановку поезда до казармы. Видите, у меня здесь деньги на билет.

Я полез в карман, достал оставшиеся деньги и показал им. Они посмотрели друг на друга, маленький вроде как кивнул, а большой ударил меня прямо в лицо. Я упал.

Он навалился на меня сверху и ударил ещё раз, потом схватил деньги. Тот, что поменьше, стал пинать меня, и я свернулся в клубок.

Потом они просто ушли. Я дополз до стены неподалёку, прижался к ней, я был в панике. Я никогда не вернусь, и это конец.

Меня убьют. Я посмотрел вниз и увидел, что кровь капает на мои брюки из носа. Я окончательно сломался и разрыдался.

Проходили минуты, я всё пытался придумать план. Люди избегали меня.

Они просто проходили мимо.

Вдруг девушка, одетая в кружевную блузку, сказала мне:

— Милый, ты в порядке?

Я покачал головой и сказал:

— Я потерялся.

— Милый, пойдём со мной.

Она провела меня через улицу, через большую деревянную дверь, через некое подобие бриза, а затем пригласила за столик. Я огляделся и заметил очень пустой бар, похожий на "Cheers", — бар в углублении в центре помещения, на котором стояла сцена с кривыми неоновыми огнями. К ней вела лестница, по бокам которой располагались ещё две сцены, всего их было три, и все они были окружены кабинками вдоль стен. Дальше, ближе к сцене, располагались более удобные зоны отдыха с большими диванами в форме буквы "С".

— Подожди, — сказала девушка. — Я пойду поговорю с боссом.

Я наблюдал, как девушка быстро направилась к углу справа от сцены. Там стояла будка с очень высоким инопланетянином. Я бы предположил, что его рост составляет около 2.7 метра. Больше всего мне бросились в глаза его широкие бёдра и удлинённый череп, покрытый массой локонов. Но у него были и черты, похожие на человеческие. Его глаза, чёрные и мрачные, приводили в замешательство. Он выглядел пугающе. Через несколько минут она вернулась со стаканом воды и горстью салфеток.

— Вот, — успокаивающе сказала она, садясь рядом со мной и промакивая салфетки водой, а затем стала вытирать мне лицо.

— Это должно помочь тебе почувствовать себя лучше. Я ещё не знаю, что мы будем делать дальше, но мы позаботимся о тебе, дорогуша.

Женщина поймала меня за тем, что я всё ещё пялился на босса.

— Милый, мне нужно сказать тебе пару вещей. Босс никогда не захочет, чтобы ты с ним разговаривал — никогда. Поэтому всё, что ты пожелаешь ему сказать, ты должен говорить это через меня. Иначе он тебя просто вышвырнет. Ты — раб, а он не любит общаться с рабами, поэтому все разговоры должны идти через меня или через одну из других девушек. Ты знаешь, куда ты отправляешься или хотя бы пытаешься добраться?

— Я в полном замешательстве, — ответила я, — я не знаю железнодорожную сеть достаточно хорошо, чтобы понять, куда мне возвращаться. Я понятия не имею, какая у меня остановка на маршруте поезда.

Я, честно говоря, думал, что здесь только один ангар, поэтому его легко найти на карте. Но в колонии карты поездов в билетном киоске немного менялись от места к месту, и, судя по всему, ангаров по всей планете было несколько.

— Подожди, — сказала женщина, — мы посмотрим, что можно сделать.

К счастью для меня, бар был пуст. Подошла другая девушка — она была великолепна. У неё были длинные рыжие волосы, она была немного стройнее первой женщины, и выражение её лица трудно было забыть.

— Святые угодники! Что с тобой случилось? Ты выглядишь так, будто участвовал в драке!

— Да, я подрался на улице рядом с баром.

Она подошла и обняла меня.

— Не обязательно быть бойцом, можно быть любовником.

В этот момент вернулась первая девушка, Моника, и прислушалась к нашему разговору.

— Послушайте, — быстро начала она, — даже не приставай, хорошо? — Она указала на меня: — Посмотри, что у него на шее. Он раб. Это ошейник. У него нет денег.

— О, — быстро сказала рыжая. — Всё её поведение сразу же изменилось.

Было очевидно, что она выполняет здесь какую-то работу.

— Ну что ж, приятно было познакомиться!

После некоторого обсуждения женщины всё-таки решили вызвать полицию. Минут через тридцать к бару подошли два светловолосых офицера немецкой внешности в военной форме с нарукавниками. Один из них обратил внимание на знаки отличия на моём плече.

— О, он из блока "Гамма". Ему нужно на маршрут "К". Не волнуйтесь за него, мы позаботимся о нём.

Они развеселились, что их вызвали в стриптиз-бар, и пошутили, что такие вызовы бывают нечасто. На самом деле, они решили заказать пару напитков и немного посидели, разговаривая с женщинами. Это были типичные надменные немецкие офицеры, которые так часто встречаются в колонии Церера.

Вскоре они ушли, и я почувствовал нарастающее беспокойство.

— Куда, по их словам, мне нужно идти? — спросил я Монику.

— Не волнуйся, дорогой, мы тебе всё напишем, — заверила она меня.

— Но у меня нет денег! Можно мне занять немного денег? Я обещаю, что верну вам на следующей неделе.

— Подожди, я пойду спрошу у Крума.

Крума?

Оказывается, Крум — это прозвище босса, а сам бар назывался "Крумс".

Моника вернулась с деньгами в руке.

— Вот — здесь 4 франка. Крум абсолютно уверен, что ты никогда не вернёшься и не отдашь ему долг. Этого тебе хватит заплатить за проезд до места назначения. Докажи ему, что он ошибается, дорогой! В следующий раз, когда у тебя появятся деньги, приходи к нам.

Она коснулась пальцами рук моих щёк.

— Я буду очень рада увидеть тебя снова.

— Спасибо.

Мы встали, и она проводила меня до входа в бар на улице.

— Итак, за тем поворотом налево, потом быстро направо, и там ты увидешь остановку поезда. Ты её не пропустишь, дорогой.

Вот и всё. Я сел в поезд и почувствовал смущение окружающих. По моему лицу они должны были догадаться, что я участвовал в драке. Я слышал ехидные смешки подростков из колонии, видел взгляды гражданских. Я чувствовал это. Наконец, я вернулся в казарму.

Девушки за стойкой подробно проинструктировали меня.

— О, ты должен немедленно подать рапорт о том, что у вас произошла стычка.

Я потратил время, чтобы объяснить им, что именно произошло.

На следующее утро я узнал, что рапорт был подан и передан моему экипажу. Встреча с начальством была интересной. Я старался войти и вести себя так, как будто ничего необычного не произошло. Если я хорошо сыграю, то, возможно, они не заметят моего огромного синяка под глазом и разбитой губы. Неловко поздоровавшись, они тут же перешли к обсуждению протокола поведения персонала корабля и насильственных столкновений. Затем началась дискуссия о том, каковы должны быть последствия этого инцидента.

— Его вообще нельзя выпускать на улицу, потому что в следующий раз его наверняка убьют! — сказал один из начальства. — В этот раз ему повезло, в следующий раз может и не повезти!

— Нет, — возразил другой. — Мы дадим ему ещё один шанс. Это было просто невезение. Посмотрим, что будет в следующий раз.

Ещё один из руководителей повернулся ко мне.

— Ну, а ты что скажешь про всё это?

Я задумался.

— Ну, вообще-то я обещал людям из Крумса, что вернусь и верну им деньги, которые они мне одолжили. Так что я хотел бы, по крайней мере, сделать это и организовать все необходимое для этого.

— Хорошо, мне этого достаточно, — сказал капитан. — Но если произойдёт что-то ещё, какой-то инцидент подобный этому, ты лишишься права на увольнение.

Следующая неделя выдалась тяжёлой. Мало того, что мне пришлось ходить с синяком под глазом, заметным каждому встречному, так ещё и оценки за работу были ужасными. И это было не только на этой неделе, мои оценки всегда были низкими. Меня никогда в жизни не заставляли работать с данными или компьютером, и всё это было для меня совершенно новым.

— Как у вас обстоят дела с успеваемостью? — спрашивал дежурный офицер, проверяя мою ежедневную работу.

— Ну...

— Позволь мне сказать тебе, Героштет, — я смотрел, как офицер листает свой прозрачный круглый iPad, окантованный резиной, — 007 снова тебя побеждает.

Он поднял на меня взгляд.

— Ты знаешь, что они собираются устроить тебе разнос на завтрашнем утреннем совещании.

— Знаю, знаю.

У 007 всегда всё получалось гораздо лучше, чем у меня.

Было стыдно идти на очередное утреннее совещание и слушать, как начальство постоянно напоминает мне о моей ущербности. Это было несправедливо, потому что 007 годами занимался вводом данных.

— У 007 сейчас 110 баллов, а у тебя всего 90. Ты мог бы хотя бы немного сократить разрыв.

В конце концов, нежелание быть униженным ещё больше давало мне достаточно энергии, чтобы включиться в работу. Я начал делать всё, что мог. Я прилагал все усилия, чтобы повысить свой балл. Я перестал болтать попусту и спрашивал своих сослуживцев, что я могу сделать. Они смеялись, и им было совершенно наплевать на моё желание добиться большего.

Я был на левом борту корабля, "D" и "E". А 007 был на правом борту, "A" и "B", соответственно. Я очень быстро понял, что он — просто машина. Несмотря на жёсткую конкуренцию со стороны 007, он мне даже нравился.

Но он не пережил ничего даже близко похожего на то, что пережил я. Он был, по сути, простым работягой с тех пор, как начал заниматься в своей программе.

Я узнал, что он моложе меня, и ему оставалось служить ещё девять лет. Он совершенно не заботился о том, чтобы завести друзей. Ему было всё равно, нравился он вам или нет, всё, что он хотел делать, — это выполнять работу. Он не был груб со мной, но иногда казался высокомерным и отчуждённым. Он знал, что он здесь для того, чтобы выполнять работу, и что он очень хорош в своём деле.

На следующей неделе, когда я получил зарплату, я сдержал слово и вернулся в "Крумс". Моё лицо уже почти зажило. Я сел за тот же столик, и ко мне подошла другая девушка. Это была не Моника. Моники нигде не было видно.

— Эй, я пришёл вернуть Круму его деньги, — начал я.

Я даже предложил заплатить больше.

— Конечно!

— И если у меня есть возможность, я хотел бы купить выпивку и провести здесь время, чтобы не возвращаться в казарму и не заниматься хозяйственными делами.

Девушка ушла, чтобы отнести мои деньги Круму. Вернулась она с выражением недоумения.

— Крум совершенно потрясён тем, что ты вернулся с деньгами, — с улыбкой сказала она.

— Он рад, что ты это сделал. И вообще, не так давно на другую женщину, работающую здесь, — мою коллегу, — напали вон там, за одним из задних столиков, — заметила она, заметно расстроившись из-за того, что ей пришлось говорить об этом.

— Я не хочу вдаваться в подробности, но Крум не может видеть стол из своей кабинки, и знаешь, он не может выйти из кабинки из-за своей низкой гравитации, но он сказал, что ты можешь сидеть там, бесплатно, в качестве запасного варианта, чтобы другим посетителям бара пришлось сидеть в другом месте.

Я был ошарашен.

— О, правда?

— Да, — продолжала она. — Тебе даже не придётся покупать выпивку. Крум разрешит тебе сидеть там столько, сколько ты захочешь, и просто присматривать за обстановкой в этом районе.

— А как часто я смогу приходить и делать это? Например, посидеть за этим столиком? — поинтересовался я, принимая предложение Крума.

Женщина улыбнулась:

— Приходи каждый день, солнышко.

Я обрадовался и почувствовал, что мои плечи расправляются. Итак, я каждую неделю составлял бюджет, и вместо того, чтобы покупать проездной на поезд в обе стороны каждый день, я мог купить более дешёвый дневной билет, который позволял мне посещать "Крумс" каждый день после работы.

Меня пугало то, что я каждый день оказывался на людях, думая о том, что может что-то случиться, но это не мешало мне туда ездить. Меня каждый день окружали красивые женщины, и я освобождался от обязанностей в бараке, которые всегда были утомительными. Чего ещё желать парню?

В конце концов, я познакомился с большинством девушек, работавших в "Крумсе", и они хорошо относились ко мне. Однажды, ближе к концу рабочего дня, когда начиналась очередная смена, к моему столику подошла новая девушка и представилась как Линн. Мы с Линн разговорились, но я был полностью очарован другой девушкой. У неё были светлые волосы с чёрными бликами, она была небольшого роста и спортивного телосложения.

— Мари, не могла бы ты пойти обслужить другого посетителя, — быстро сказала Линн.

Мари посмотрела на неё презрительным взглядом.

— Я не собираюсь возвращаться туда, иди и делай это сама! Я только что закончила два обхода, так что это не моё дело, сестра!

Затем она обратила своё внимание на меня.

— Кто этот парень? — Мари жеманно улыбнулась.

Она подняла руку и взяла меня за ошейник, слегка покачивая его.

— Жаль, что ему приходится носить эту штуку, ведь он довольно симпатичный.

Я смотрел, как Мари встаёт и возвращается в комнату. Я был совершенно очарован ею. Никто никогда не хватал меня так за ошейник, и это произвело на меня огромное впечатление. Её уверенность в том, что она прикасается к незнакомому человеку, была чем-то совершенно иным. К тому же она была для меня сногсшибательна.

Этот период моей жизни был самым захватывающим из всех, которые я когда-либо испытывал. Заработок, ощущение небольшой свободы, возможность пойти и посмотреть на девочек в "Крумс" — всё это было тем, чего я с нетерпением ждал каждый день. Честно говоря, мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к этой вновь обретённой свободе, учитывая жёсткие параметры, которые определяли мою жизнь до этого момента.

В то же время мой соперник 007 постоянно превышал мои показатели. Ничто из того, что я делал ежедневно, не могло превзойти его результат. Я действительно прилагал все усилия, надрывая спину, чтобы догнать его и добиться большего. Мне удалось несколько увеличить свой результат, но я так и не смог его превзойти, и ничего не получалось.

Однажды утром, после обычного ежедневного инструктажа по выполнению задания, капитан отпустил всех, кроме меня.

— Послушай, ты хороший работник, и ты мне нравишься, — начал капитан. — В тебе есть... что-то такое, что вызывает восхищение, и если бы мы существовали при других обстоятельствах, то, наверное, были бы друзьями.

— Я с вами согласен, — ответил я.

Мы с капитаном были близки, несмотря на обстоятельства, в которых я оказался, поэтому мне было приятно слышать его слова.

— Что касается твоего коллеги 007, то не пытайся его победить, просто ожидай этого, — посоветовал он. — Знаешь, как будто ты уже это сделал. Поверь мне. Не слушай, что говорят другие.

Я впитывал всё, что он мне говорил. Потом мы ещё немного поболтали о том о сём.

— А чем ты занимаешься в свободное время? — поинтересовался капитан. — Как тебе нравится колония?

— Ну, приятно, что после работы можно куда-нибудь выбраться. У меня есть договорённость с Крумсом. Я сижу в одном из дальних углов и наблюдаю за девочками. Слежу, чтобы с ними ничего не случилось.

— Это хорошо.

— Честно говоря, я всё ещё немного опасаюсь выходить на улицу после того случая, когда меня ограбили. Так что я всегда держу это в уме. Знаете, надо быть осторожным и держаться подальше от опасности.

— Я понимаю, — кивнул капитан.

— И знаете, для меня лучше выйти и побыть где-нибудь в другом месте, чтобы меня не привлекали к разным обязанностям после работы. Это обойдётся мне всего лишь в дневной проездной на поезд, так что это вполне доступно, и, конечно, я не жалуюсь на то, что вокруг полно полуголых красивых женщин.

Капитан откинулся на спинку кресла и рассмеялся.

— Да, с этим не поспоришь, — улыбнулся он, — но не переусердствуй. Не позволяй этому слишком сильно отвлекать тебя от твоих обязанностей.

Я бы хотел, чтобы капитан каждое утро просил меня задержаться. У нас было настоящее взаимопонимание. Признаться, что человек с большим авторитетом сидит и слушает меня — это замечательно, это честь, и я бы назвал его хорошим другом. И, по правде говоря, было приятно, что кто-то относится ко мне с уважением.

В течение следующих нескольких недель я продолжал ежедневно посещать "Крумс". Однажды вечером я вместе с Линн и Нэт складывал салфетки для предстоящей вечеринки. В это время ко мне подошла Мари, и её эффектное платье было разорвано спереди, обнажив грудь. Я почувствовал, что мои щёки сразу же запылали от смущения. В их комнате шла уборка, и она не могла подняться наверх и переодеться.

— Я просто сижу и жду здесь с вами, ребята, пока они не закончат, — сказала она, присаживаясь рядом со мной.

— Что случилось? — поинтересовалась Линн.

— Джефф споткнулся и порвал мне платье, вот что случается, когда ты стареешь.

Когда Мари сидела рядом со мной, мне было трудно сдержать свой румянец — Мари продолжала складывать салфетки вместе с нами, не обращая внимания на то, как она на меня влияет. Я мельком взглянул на её грудь, затем быстро отвернулся, на случай, если она увидит меня и, возможно, влепит мне пощёчину. Она меня чертовски испугала. Однако не настолько, чтобы перестать смотреть на неё, когда она уходила, и несколько других девушек заметили это — особенно Линн.

— Ты смотришь на неё больше, чем на кого-либо ещё, — заметила она как-то вечером с ухмылкой.

— Ничего не могу с собой поделать! — ответил я.

Через несколько дней, когда я вернулся в "Крумс", Линн подошла ко мне в бикини и джинсовых шортах.

— О! Мы тебя ждали, — сказала она, её длинные рыжие вьющиеся волосы разметались по плечам. — Пойдём со мной — получишь бесплатно!

— Что? — заикаясь, спросил я. — Что ты имеешь в виду? С тобой?

— О нет. Я тебе не нужна! — Линн захихикала, схватив меня за руку. — Ты же хочешь Мари.

— О нет, не обязательно!

— Дорогой, мы все знаем, что это правда! — Она рассмеялась. — Кто-то пришёл с твоего корабля — офицер, и сказал Круму, что за то, что ты сделал, тебе полагается медаль. Офицер сказал, что мы должны позаботиться о тебе!

Я был ошарашен.

— Все рабочие или офицеры, которые получают какую-то медаль, получают это бесплатно.

Так я узнал, что офицер пришёл и уговорил Крума разрешить мне впервые побывать с женщиной.

Я был потрясён! Я рассчитывал в тот день пойти в "Крумс" и расслабиться, не подозревая, что для меня запланировано что-то другое. Мы прошли мимо Крума, который на этот раз сидел в своём квадратном кабинете, и пошли по коридору. Справа от него был дверной проём, из которого открывался длинный ряд дверей. Это была часть борделя Крума.

— Поднимись туда, в комнату номер пять, — Линн указала на дверь. — Просто подожди там.

Я сделал то, что мне сказали, и просто ждал. Комната была не больше десяти футов на десять футов и имела стандартную столешницу с раковиной, на которой стояли баночки с презервативами. Кровать была в форме буквы "С", с красным матрасом, который тянулся вдоль стены и складывался над тобой. На ней даже были кисточки, за которые можно было ухватиться. Через несколько минут вошла Мари.

— Не волнуйся, я о тебе позабочусь, — заверила она меня, —доверься мне.

Когда мы сели на кровать, я заметил циферблат с пятью настройками. С его помощью можно было отключить искусственную гравитацию, и каждый поворот циферблата уменьшал силу тяжести на двадцать процентов.

— Отлично, — заметил я, — сейчас переведу на пять.

— Нет, не надо! — настаивала Мари. — Иначе тебе придётся за это платить. Просто поставь на один. Поверьте, быть в невесомости — это просто ужасно! Это неприятный опыт — я не буду этого делать.

Итак, мы с Мари занялись сексом, и это был первый раз, когда я имел настоящий секс с женщиной. И что бы ни происходило между нами, несмотря на мою неловкость, нас обоих словно пронзило молнией. Буквально, между нами произошёл взрыв энергии.

После того как мы закончили, она помогла мне подмыться, засунув салфетку в маленький пятидюймовый люк, который был автоматизирован вакуумом для всасывания содержимого. На всё про всё у нас было всего несколько минут.

— Пойдём, нам пора, нельзя здесь долго оставаться, — сказала она мне, выводя меня из комнаты.

Мы пошли обратно по коридору, прошли мимо Крума, потом подошли к столику, где она заказала мне чай со льдом. Она села рядом со мной и поцеловала меня в щёку. Я был польщён и поинтересовался, как прошло моё выступление.

— Ну как, всё прошло хорошо? — поинтересовался я.

— Ты отлично справился, малыш, — заверила она меня. — А теперь послушай, мне нужно идти на обход.

В тот день было немноголюдно, и она вернулась минут через десять-пятнадцать. К тому времени, когда она вернулась, я уже был без ума от неё. Мы оба были без ума друг от друга — мы влюбились друг в друга по уши.

Это выходило далеко за рамки того, например, что мы заканчивали фразы за другого. Мы словно слились воедино, в отличие от всего остального и всех, кого я знал. И это длилось так долго, несколько мгновений.

Мари стала центром моей жизни. Я старался не думать о ней во время выполнения своих корабельных обязанностей. Когда я видел её, мы сидели вместе и болтали без умолку — я спрашивал её о том, как прошёл день, о её жизни, обо всём, что мне приходило в голову. Моё любопытство было неутолимым.

Затем наступала её очередь расспрашивать меня о моих миссиях, местах, где я побывал, и о том, что со мной случилось.

Мари была на седьмом курсе своей двадцатилетней "программы возвращения к карьере".

Её забрали в 1993 году, и к тому времени, когда мы встретились, я уже отбыл семнадцать-восемнадцать лет, и мне было почти пора возвращаться домой.

В начале своей программы она сказала мне, что потратила короткое время на Земле.

Почти все, кого я там встречал, служили по двадцать лет. Когда меня впервые сфотографировали, коренастый парень, чем-то похожий на рептилию и немного на Брюса Ли, сказал мне, что двадцать лет — это более или менее стандартный срок.

У них была технология, позволяющая делать это дольше, но вероятность того, что кто-то сойдёт с ума, резко возрастала, если срок их пребывания был больше. Однако были исключения, поскольку некоторые люди имели генетику, позволяющую отбывать несколько сроков. Однако обычный срок всё ещё составлял двадцать лет. Продвинутыми межгалактическими инопланетянами был установлен закон, который регулировал двадцатилетние приращения — вот что мы все получили.

— Я так скучаю по солнцу, — сказала она мне. — Однажды на Земле я проснулась с амнезией и не знала, кто я и что со мной случилось, — размышляла она. — Люди рассказали мне, где я нахожусь. Что-то про клинику для животных. У меня была квартира, и время от времени, раз в неделю, ко мне заходили мужчины. Тогда это было просто. Я оставалась запертой в своей квартире и просто смотрела телевизор. Потом меня продали какой-то незаконной группировке и отправили на Марс. Это было жестоко — незаконно, даже по меркам Марса. Один за другим, нескончаемый поток мужчин. Иногда до восемнадцати часов в сутки — каждый день. И если попадался злой или противный человек, я не могла ему отказать. Я должна была это делать. По крайней мере, здесь, в "Крумсе", у меня есть защита от этого, и мы можем отказать мужчине, если он груб или плохо с нами обращается. Для меня это имеет значение. Итак, я пробыла на Марсе около года, а потом на наш дом устроили облаву из-за незаконной деятельности. Солдаты забрали нас, девушек, и продали Круму. По крайней мере, здесь к нам относятся гораздо лучше, но я ненавижу то, что не могу ощутить солнце на своём лице. Я скучаю по солнцу. Нам сказали, что Земля была уничтожена.

Мне дали клятву не разглашать никаких подробностей о Земле. Я знал, что за разглашение любой информации о чём-либо, особенно о Земле, у меня могут быть большие неприятности, но это не помешало мне рассказать Мари.

— Послушай, Земля не разрушена, — сказал я ей. — Я был там всего несколько дней назад. Она существует. Там есть база, где мы высаживаем наши грузы, называется Диего Гарсия. Там тепло и хорошо.

Мари бросила на меня презрительный взгляд.

— Я тебе не верю.

— Нет-нет, правда! Земля не уничтожена. Я тебе как-нибудь докажу. Я с тобой абсолютно честен.

Крум, босс-инопланетянин, требовал, чтобы я платил за то, чтобы быть с ней. В конце концов, у него был бизнес. Иначе она бы никогда не взяла с меня денег. Из-за этого, а также из-за моего финансового положения, мы не могли быть вместе физически очень часто. Чтобы побыть с ней, мне приходилось откладывать деньги практически до конца года. По моему мнению, если бы я правильно планировал бюджет, я мог бы быть с ней ещё два раза до того, как меня отправят обратно, и при этом иметь возможность брать дневной пропуск, чтобы регулярно видеться с ней. Я мог бы спать с ней и больше, если бы не брал дневной абонемент, но я не мог не видеть её так долго. Так что, это был компромисс.

Но у нас была отработана система. Она тайком брала презервативы из комнаты, и иногда другие девушки делали то же самое для неё. Я надевал презерватив, и она почти каждый раз, когда я приходил, делала мне массаж в кабинке. Так было чисто, я просто шёл в туалет и смывал всё в унитаз. Это было здорово. Не так приятно, как быть с ней — я любил её, жаждал её — но этого было достаточно. Однажды мы занимались сексом в кабинке. Крум мог бы это заметить, и тогда мы оказались бы в глубоком дерьме.

Поначалу я был не против, что она делает свою работу — предоставляет секс другим мужчинам. Но через некоторое время мне это надоело, и я возненавидел то, что находясь в "Крумсе" я не мог её видеть. Я должен был сидеть там, зная, что она где-то сзади, с кем-то там ещё. Когда я возвращался ночью в казарму, у меня было буквально пять минут до того, как погаснет свет в моей комнате. И как только свет гас, я плакал, засыпая — так сильно я её любил.

Любовь Мари произвела на меня неизгладимое впечатление на всю жизнь. Я считаю, что именно благодаря отношениям с ней я сохранил столько памяти, сколько помню до сих пор. Она была стимулом для того, чтобы я помнил. Перед отъездом я дал себе слово не забывать её и её любовь. Сильные эмоциональные связи, по-видимому, являются пусковым механизмом для процесса восстановления памяти.

16. Миссии

Итак, я начал привыкать к простому распорядку жизни и работы. Утро, конечно, начиналось с наших совещаний по подведению итогов. Было даже несколько дней на работе, когда я действительно начал превосходить Кевина 007 — моего соперника по службе.

Я хотел бы сказать, что ободряющая речь капитана о визуализации сделала своё дело, но полагаю, что это было не так. Я научился есть быстрее. Все остальные стояли вокруг, разговаривая за едой, а я быстро проглатывал свою пищу и возвращался к работе.

Однако капитан был глубоким человеком. И его убеждения оказали на меня влияние. Он принадлежал к какой-то тайной религии, к которой, как они считали, были призваны только люди определённой категории или класса. Они верили, что у них гораздо более важное предназначение, чем у обычных людей. На Церере было запрещено исповедовать религию, поэтому он держал это в тайне. Но его группа поклонялась Творцу Вселенной. Все они, как правило, были лидерами или занимали руководящие должности. В их религии велись подробные записи о людях. Они говорили, что люди, которые жертвовали собой как я, впоследствии совершали великие дела. Они оказывали влияние на общество.

— Да, но я не могу поверить в то, что это может относиться ко мне, поскольку я раб.

— Люди, которые приходят с кармой, чтобы просто оказаться в ситуации, когда они смогут пожертвовать собой в бою, находятся здесь, чтобы совершить великие дела, — заверял он меня. — Это редкая судьба. Так что мы ещё посмотрим на тебя. Время для тебя ещё есть.

Однажды утром, после очередного собрания, когда я спускался к себе на палубу по правому борту, я решил поиграть на быстрой лестнице. Гравитационное возмущение позволяло уменьшить мой вес примерно на шестьдесят процентов, и мне нравилось падать вниз и ловить себя на середине пути.

Однажды утром я нёс кофе на этой леснице и случайно уронил его до самого низа трапа на палубу "А". Там всегда стояли люди, потому что это был грузовой отсек.

— Эй, ты, придурок! — крикнул мне в ответ один из них. — Мы пожалуемся на тебя! Нам надоело за тобой убирать!

Они часто доносили на меня, после чего я несколько недель держался в стороне, чтобы вернуться позже и делать это снова. Быстрая лестница с гравитационным искажением вызывала привыкание.

Задняя часть корабля выглядела полностью индустриальной. Всё было выкрашено в белый цвет, покрыто эпоксидной смолой и имело решётчатый пол, что в итоге привело к проблемам с ногами. Дни на борту корабля порой были длинными, и ведущие офицеры на инструктажах рассказывали нам, сколько остановок будет в этот день, кто что разгружает, что в какой грузовой отсек отправляется. Однажды нас направили в район Юпитера.

Вокруг Юпитера есть несколько областей, которые называются темпоральными пузырями. В одном из таких пузырей находилась база, расположенная за пределами реального измерения времени. Находясь внутри такого пузыря, нельзя было увидеть звёзды — внутри него было абсолютно черно.

Эта база была хорошо освещена, имела округлую форму и белый цвет. Представьте себе государственную торговую организацию межгалактического масштаба. Именно здесь мы должны были запрашивать разрешение на посещение других миров и точек в космосе, чтобы начать торговые переговоры. Другие миры выставляли список товаров для торговли, и мы использовали эту космическую станцию для связи с ними. Когда мы получали ответ на наши товары, мы планировали торговый маршрут и соглашения. Мы посещали станцию всего на час или около того, прежде чем наши путешествия и сделки были установлены. Здесь жили самые разные расы, и бесчисленное множество различных кораблей постоянно прибывали и убывали.

Некоторые темпоральные пузыри использовались только для размещения космических станций, подобных этой, а другие были входами в естественные порталы, позволяющие совершать внегалактические путешествия.

Вход во временные пузыри и порталы был сопряжён со многими условиями и сложностями. Во-первых, наш корабль должен был получить разрешение. Во-вторых, мы должны были с помощью компьютера инопланетян указать координаты, скорость и угол входа. Это нужно было сделать как перед входом, так и перед выходом из пузыря, чтобы вернуться в ту же временную сигнатуру, из которой мы вошли.

В этот день капитан обратился к нам по громкой связи.

— Благодаря Дмитрию, члену нашего навигационного экипажа, мы вернулись в текущее временное пространство на шестнадцать часов назад! — воскликнул он. — По закону мы не можем вернуться в колонию Церера, пока не пройдёт шестнадцать часов. Так что используйте время с умом. Дополнительные очки тем, кто сумеет продержаться на работе это время.

Итак, в доплнение к восьмичасовому рабочему дню нам пришлось ждать ещё шестнадцать часов. Повторный вход раньше этого срока нарушал какой-то временной закон, что было категорически запрещено. Так начался наш медленный, долгий путь к колонии Церера — шестнадцатичасовое путешествие, которое должно было позволить нам войти в колонию в нужное время. Я твёрдо решил, что буду оставаться на работе всю дорогу до колонии, чтобы накопить очки. Они пойдут на то, чтобы проводить больше времени с Мари в Крумсе. Это было трудно. Однажды я чуть не заснул стоя на своём посту, и от усталости упал коленями на пол. С меня сняли баллы. Я был так недоволен собой! Я боролся за то, чтобы продержаться так долго.

Я даже собирался в тот вечер пойти снова в "Крумс", но не пошёл — усталость взяла верх, и я лёг спать.

Пространственно-временная линия, в которой мы жили, не могла быть изменена ни при каких обстоятельствах. Перемещение во времени, как мы узнали, жёстко контролировалось и находилось под постоянным наблюдением высших энергетических сущностей. Вот как пример относительно темпоральных миссий повышенной опасности: наш корабль покидал колонию Церера в 8:00 утра; мы отрабатывали полную смену, преодолевали огромные галактические расстояния, а затем возвращались на близлежащую колонию Церера в 7 часов 5 минут утра; мы входили примерно в пяти минутах от Цереры на полной скорости, и высшие сущности могли физически видеть корабль, и знать, была ли миссия "успешной", но технически ещё не вернуться; если миссия была успешной, то оставшиеся пять минут мы использовали для возвращения на Цереру, прибыв туда всего через несколько мгновений после того, как мы оставили линейное время.

Мы должны были вернуться в определённое время, чтобы Контролирующая Диспетчерская Служба могла убедиться, что корабль вошёл в систему по координатам, изначально известным только капитану для каждой миссии. Если вход в атмосферу проходил по плану, то мы знали, что миссия прошла успешно. Если же корабль не появлялся или входил в колонию Церера по неправильным координатам, при аварии или обнаруживалось, что вражеский захват был неизбежным, то диспетчер контроля мог просто отменить миссию. В таком случае, нас просто блокировали по антителефону ещё до того, как мы отправились в путь. В результате мы тратили весь день на уборку или выполнение других текущих работ. Офицер сообщил мне, что технология "антителефона" — это лазейка в том строго контролируемом пространственно-временном континууме, в котором мы существовали, и что энергетические сущности, управляющие нашим временным пространством, сами существуют вне времени.

Однажды, по словам этого фицера, кто-то попытался агрессивно вернуться назад и изменить временную линию. В течение нескольких секунд высшие сущности обнаружили этого нарушителя и назначили ему наказание в виде тысячи лет неприятной и тяжёлой жизни.

По истечении тысячи лет этот человек был возвращён в тот же временной момент, в котором он пытался вернуться назад и агрессивно изменить время, но он уже никогда не будет прежним. Он был изнурён и глубоко травмирован всем тем, что он испытал. Он мог это запомнить. Мне это чувство было знакомо по моим десяти годам дополнительной службы на "Блицбусе". Я не мог вспомнить это тогда, но это испортило меня. В результате все были в ужасе от возможности такого наказания. Но продвижение антителефонной технологии настолько далеко как это было у них, давало возможность делать это.

Обычно по утрам мы вылетали за пределы Солнечной системы. Затем в течение оставшейся части рабочего дня мы выполняли грузовые рейсы внутри Солнечной системы. У Корпорации Колония Церера был огромный склад на астероиде в поясе Койпера, куда они доставляли все свои грузы. Это был белый астероид, похожий по геологической природе на известняк. Несмотря на свои размеры, этот склад всегда был полон. Физическое пространство было для колонии Цереры настоящим дефицитом, и его нехватка всегда была проблемой. Каждый раз, когда вырабатывалась новая каверна, она заполнялась "городом", то есть людьми и зданиями. Колония всегда обещала предоставить место для хранения, но не выполняла своих обещаний. Наличие запасов для торговли было очень важно, а места для хранения никогда не хватало, чтобы соответствовать нашим амбициям.

Через несколько месяцев я узнал, что Колония Церера заключила союз с очень далёким внеземным видом. Они были из другой галактики. И однажды мы отправились туда.

Как уже говорилось, вокруг Юпитера существуют временные аномалии (или пузыри). Кроме того, там есть естественная червоточина. Войдя в эту червоточину, человек может перенестись в десятки других галактик. А если оказаться на другом конце юпитерианского портала, то можно попасть ещё в несколько десятков галактик, и так далее, и так далее. И именно благодаря этому процессу становятся возможными межгалактические путешествия. "Макс фон Лауэ" обладал способностью самостоятельно и очень быстро — фактически мгновенно — прыгать в любую точку нашей галактики. Но для того чтобы путешествовать в другие галактики, нам нужны были порталы. Возможно, существовали и другие способы попасть в другие галактики, но мы о них не знали. Да и энергии при этом требовалось слишком много.

Когда межгалактические миссии начали использовать эти червоточины, нас предупредили, что путешествие через них чревато последствиями.

— Послушайте, — начал старший офицер, — когда мы будем проходить через эти порталы, вам станет плохо. У всех будут разные симптомы, но, скорее всего, всем вам будет плохо примерно в течение десяти минут.

Это было само собой разумеющимся.

— Однако, — продолжил он, — чтобы сохранить ваши показатели, мы отменим эти десять минут, чтобы вы все могли восстановиться. Когда над вашим участком загорится красная лампочка, отсчёт десяти минут начнётся. В течение этого времени вы не должны приближаться к своим рабочим местам. Когда красный свет погаснет, вы можете приступать к работе.

Когда мы всё-таки прошли через естественный портал вблизи Юпитера, всем стало плохо в той или иной степени — мне точно. Меня тошнило, я был дезориентирован, и в конце концов меня вырвало. Некоторые работники приспосабливались лучше, чем другие, и постепенно я привык к этому несоответствию во времени и пространстве. Вместо того чтобы ждать целых десять минут, я чувствовал себя лучше через три-четыре минуты. Но были и те, кто так и не смог к этому привыкнуть.

Во время одного такого задания капитан обратился к нам по громкой связи.

— Поздравляю экипаж, — весело заметил он. — Наш корабль вместе с экипажем теперь является первым кораблём из нашей Солнечной системы, который стал рекордсменом по самому дальнему расстоянию от нашего родного мира. Никто с Цереры, да и из нашей Солнечной системы, насколько нам известно, никогда не удалялся так далеко от нашей звезды — то есть Солнца, — как мы.

Мы все зааплодировали, и это был незабываемо. Но наш титул продержался всего около шести недель, до того момента, когда нас обставил другой корабль.

— А нельзя ли нам просто вернуться в космос и установить другой рекорд? — спросил я своего старшего офицера.

— Нет, это так не работает, — быстро ответил он. — Эти ребята выполняли миссию, а для проникновения в определённые сектора Вселенной необходимо разрешение. Мы должны иметь законные основания для наших поездок.

Мои дни на "Максе фон Лауэ" всегда начинались с одного и того же: горячего кофе. Я обычно посещал туалет до обеда, потому что это избавляло меня от необходимости идти обратно на палубу "С". Если же я ждал до обеда, то уже был там получая еду и мог в то же самое время пользоваться туалетом. Однако, из-за этого я всегда имел неприятности, потому что мне нравилось не торопиться на унитазе. Во время обеда там были всегда другие ожидающие.

— Только пять минут! — мог кто-нибудь кричать из-за двери, ожидая меня.

Я это ненавидел. На меня буквально жаловались за это, и мне пришлось провести беседу с офицером, где мне ещё раз объяснили, что я могу находиться в туалете только пять минут. Я не знаю, сколько человек было на корабле, потому что общее количество людей было секретной информацией. Но я знаю, что их было около восьмидесяти, вместе мужчин и женщин. В разных отсеках корабля находились разные туалеты. Они были весьма похожи на туалеты в самолётах.

Для приготовления обеда у нас был репликатор пищи, похожий на микроволновую печь. Сбоку было несколько кнопок, обозначающих различные варианты блюд. Вы делали выбор, нажимали одну из них, и репликатор печатал еду. Если вы выбирали макароны с сыром, то репликатор выдавал вам более простую версию этого блюда. Среди других вариантов были квашеная капуста, картофельное пюре и жаркое из какого-то непонятного мяса. Тушёное мясо было моим предпочтением из всего этого скудного выбора. По качеству все варианты были эквивалентны блюдам из микроволновки, а иногда и хуже. Блюда всегда были слизистыми, как молочная версия того блюда, которое вы выбрали. Но хуже, чем скверное качество блюд было то, что было скучно имея на выбор три или четыре варианта, застрять в обед на одном и том же.

Мой 007 соперник-коллега Кевин ел очень медленно и сосредоточенно. Он был таким от рождения, как сказал мне другой сослуживец. И я воспользовался этим. Как я уже говорил, я научился быстро заглатывать свой обед, часто даже обжигаясь, поспешно его доедая в пути от столовой к своему рабочему месту.

И знаете что? Когда Кевин узнал о моём методе, он не стал даже пытаться угнаться за мной. Так что дополнительные минуты, которые он тратил на то, чтобы съесть свой обед, в сочетании с хитрым трюком с туалетом во время обеда, который я освоил, всё это начало давать мне всёвозрастающее преимущество. Я стал доминирующим, самым высокопроизводительным работником среди всех инженеров-грузчиков.

Это придало мне новую уверенность, и я стал немного самонадеян. Но это было приятно, потому что долгое время Кевин затмевал меня. Я и по сей день заглатываю свою еду. Научиться есть быстро для меня в то время было буквально жизненной необходимостью. За короткое время я превратился из мальчика для битья на собрании команды в героя.

Все ребята, работавшие в наших двух грузовых отсеках, гордились мной, и это тоже было очень приятно. И, к моему восторгу, некоторые мои товарищи по работе даже стали приглашать меня гулять с ними и осматривать достопримечательности. И вот, вместо того чтобы каждую пятницу в день зарплаты возвращаться с работы на поезде в свою каюту, я стал вместе с тремя-четырьмя другими прогуливаться от нашего дока через огромный ангар, а затем и до самого торгового центра.

Ангар действительно представлял собой впечатляющее зрелище. В правом конце ангара находился огромный шлюз, в котором легко мог поместиться корабль размером не менее двух тысяч футов.

Мраморная лестница вела к массивным барабанно-поворотным дверям. Это не позволяло воздуху выходить наружу, когда посетители входили и выходили — обычные распашные двери создавали бы тягу. Поворотные двери отделяли воздух ангара от воздуха торгового зала.

Иногда входные и выходные двери в шлюзы ангара заклинивало, и если человек находился в этот момент достаточно близко, то он ощущал симптомы гипоксии. Обычно вы чувствовали лёгкую дезориентацию, головокружение и слабость.

Огромные окна и кафельный пол напоминали те, что можно было видеть на автовокзале 1950-х годов. В первый момент, как вы входили через огромные вращающиеся двери из ангара в торговый зал, вы чувствовали хороший прилив чистого, свежего воздуха — и это был полный восторг, настоящий кайф. Это было потрясающе. Я с удовольствием вспоминаю эти прогулки со своими коллегами и был рад, что согласился идти с ними.

Мы часто проходили мимо кораблей стоящих на ремонте. Там была зона, где постоянно были инопланетяне, которые работали над агрегатами малых кораблей, и они кричали на нас, чтобы мы здесь не расхаживали.

Один из нас кричал в ответ — "Здесь нет никаких запрещающих знаков!" — и мы повторяли это на следующей неделе. И так до тех пор, пока не произошло столкновение. Когда мы вернулись через несколько недель, они приблизились к нам, вооружённые, агрессивно демонстрируя серьёзность своих намерений.

— Не вздумайте, нахрен, приходить сюда снова. Или вам надерут задницы. Каждому из вас, — пообещали они телепатически.

После этого мы прогуливались по коридору верхнего уровня, который был гораздо скучнее ангара, но всё равно неплох для прогулок. Мне всегда нравился край ангара, как раз перед тем, как мы попадали в длинный, огромный коридор с колоннами из натурального камня. Не за грандиозность, а за то, что там находился пожарно-спасательный пост и пост охраны. У пожарных и спасателей были машины Unimog — самые крутые грузовики, которые я когда-либо видел. Они были переоборудованы под электродвигатели, и обычно к ним подключались кабели.

Незадолго до окончания моего двадцатилетнего срока каменные столбы, мимо которых мы ходили несколько месяцев, стали достраиваться. Мне сказали, что несколько лучших европейских скульпторов по камню были взяты в двадцатилетнюю программу, чтобы они изваяли несколько памятников для некоторых колоний в Солнечной системе. Эти скульпторы должны были работать на Церере ещё долгие годы.

Они начали свою работу, вырезая гигантских лошадей из двух естественных колонн, и со временем всё действительно сложилось в единое целое. Я уехал домой ещё до завершения работы и помню, что всегда испытывал разочарование от того, что мне не удастся увидеть конечный продукт. Они были поистине грандиозны.

Иногда мне всё ещё требовалось проходить специальные учебные тренировки. Я был должен был возвращался в классы, чтобы получить необходимые сертификаты, особенно в те дни, которые оказывались антителефонными. Занятия обычно длились два-три часа в первой половине дня. Я и несколько членов экипажа были сертифицированы как операторы V-погрузчика — это было весьма быстрое обучение, но одно из тех, которые хорошо было иметь. Это было очень забавно, и мы часто ссорились из-за того, кто будет V-погрузчиком, когда приходило время.

Единственной обязанностью оператора V-погрузчика было дежурство в вихревой комнате, расположенной над дверями корабля в грузовом отсеке. Мы смотрели в окно над отсеком, фокусировали груз под некой мишенью, затем нажимали кнопку, чтобы активировать вихрь. После этого компьютер принимал на себя управление и левитировал груз в соответствующий отсек. Управление мишенью осуществлялось с помощью джойстика, а сама мишень представляла собой перекрестие. Фиксация осуществлялась кнопкой на верхней части джойстика. Это было похоже на видеоигру. Это была самая простая задача, и нам всем нравилось быть V-погрузчиком.

Этот вихрь был невидим невооруженным глазом, за исключением снега или песчаной бури. Был белый лазер, который указывал периметр вихря. Если у нас не было индикатора, обозначающего периметр вихря, мы могли легко попасть в этот вихрь и получить серьезные травмы. Мы слышали рассказы о переломанных руках, и нас предупреждали держаться подальше.

Однажды я действительно наблюдал вихрь в движении, когда мы приземлились на планету во время снежной бури. Визуально он выглядел как две линии, образующие спиралевидную воронку прямо над грузом. Единственное, что позволяло определить форму вихря, — это снежинки. Иначе он был невидим.

Моё положение в грузовом отсеке позволяло использовать также и ручной крановый аппарат. Это было важно на тот случай, если бы нам не удалось создать вихрь. Иногда при определённых атмосферных или энергетических условиях вихрь просто не работал. В таких случаях я управлял рукой крана, чтобы забрать нужный груз. Ручной крановый аппарат использовался редко, но иметь сертификат, тем не менее, было удобно. Я был стабилен в работе, и это стало заметно.

Однажды офицер вручил мне бумажку с перечнем поручений. Меня вызвали на мостик — командный пункт корабля. Там сидел капитан, который никогда не подпускал меня к этому месту, и даже впервые мне разрешили воспользоваться лифтом внутри корабля. Когда я уже собирался войти в лифт, я заметил двух немецких офицеров, которые разговаривали между собой. Пока не включился переводчик, я не имел представления, о чём они говорят. Но как только он включился, я понял, что речь идёт об уничтожении астероида.

— О, вы бы это видели! — возбуждённо заметил один из офицеров. — Мы сделали это в четвёртой точке волны! Мы ожидали, что он просто расколется, но он буквально разлетелся на кусочки. Ха-ха!

Другой немецкий офицер был гораздо более осведомлён о моём присутствии.

— Заткнись, — шепнул он тому офицеру, взглянув на меня. — Он может понять, о чём мы говорим — это секретная информация. Немедленно прекрати болтать.

Эти двое были в великолепной чёрной униформе, которую я никогда раньше не видел. Я понял, что на корабле происходит гораздо больше такого, чего я раньше и не знал. В тот момент у меня наступило прозрение, я всё понял. Мы не просто перевозили груз.

На мостике все было на удивление современным. В помещение вели огромные стеклянные двери, а внутри находилось около двадцати человек, расположившихся за изогнутыми столами с надетыми гарнитурами виртуальной реальности. Их экраны были изогнуты и казались стороннему наблюдателю чёрными, но это была технология, применяемая для затемнения этих дисплеев. Гарнитуры виртуальной реальности позволяли каждому офицеру видеть экран только своего компьютера.

Все эти экраны были соединены с главным экраном, перед которым сидел капитан. За его спиной находились два офицера, сидящие каждый за своим экраном. Их экраны светились и были заполнены изображением, поскольку они не пользовались гарнитурами. Всё это выглядело в духе "Ster Trek".

Капитан повернулся ко мне.

— Присаживайся. Твоя работа на этой неделе была превосходной, и это — твоя награда, — он улыбнулся. — Я знал, что в тебе есть скрытые способности.

Он повернулся к экрану.

— Взгляни на экран. Покажите ему, где он работает.

Офицеры повернули экран на светильник, установленный над моим рабочим местом.

— Желаешь увидеть, чем занимаются твои конкуренты? — предложил капитан. — Ну, давай взглянем. Вот 007 Кевин. А здесь, здесь находится ещё один работник из твоего отсека. По сути, мы можем видеть всё и везде, — заверил он.

Пока они демонстрировали мне работу системы наблюдения, один из пилотов выписывал восьмёрки и выделывал разные трюки с кораблём.

— Ладно, пилот, хватит мельтешить вокруг. Возвращай нас на Базу Пирамид.

Тут же корабль переориентировался, и на наших экранах мы увидели вулкан Аль Ханна Монс Крио (так его назвало НАСА). Мы летели прямо вниз, внутрь огромного кратера.

— Капитан, — заговорил по громкой связи диспетчер контроля полётов, — у нас проблемы с дверями. Переходите в режим ожидания.

Наш корабль завис в ожидании у входа в ангар, расположенный в Аль Ханна Монс.

— Оставайтесь здесь, — приказал капитан.

Так что мы просто сидели ожидая нового сообщения.

— Какое время прибытия к воротам, — послал капитан ответный запрос офицеру контроля полётов.

— Мы всё ещё ожидаем открытия входных ворот, сэр, — ответил голос из динамика.

— Что ж. Это чертовски неудобно, — пробормотал капитан.

Мы ещё долго сидели, ожидая информации о дальнейших действиях. Было как-то странно. Прошло пять минут, потом десять, и капитан всё больше раздражался.

— Они уже могли бы починить вход, — ворчал он. — Никогда ещё это не занимало столько времени!

Офицеры переговаривались между собой.

— Если бы мы были треугольным кораблем, нас бы сразу впустили, — сказал один из офицеров, имея в виду, что если бы корабль был военным, они немедленно позволили бы ему войти.

Треугольные корабли созданы для войны, а "Макс фон Лауэ" не был военным кораблём.

— Ладно, покончим с этим! — выпалил капитан. — Пилот, скажи им, что мы заходим.

Пилот тут же вышел на трассу.

— Заходим по полю 0.025. Обеспечьте сопровождение к башне.

Мы все видели на мониторе, как быстро корабль движется к кратеру.

— Нет! Нет! — от башни поспешно отозвались. — Держите позицию! Вы создадите проблемы.

Пилот проигнорировал приказ диспетчера.

— Приближаемся на 0.035 по полю.

Он начал песпорядочными зигзагами летать вокруг кратера. К счастью, по громкой связи с вышки донеслось:

— Окей, ваш путь свободен. Разрешаю вход.

Пилот резко остановился прямо перед двумя закамуфлированными под камень дверями, которые медленно раздвинулись. И тогда на корабле включились мощные прожекторы. Если бы не свет, мы бы никогда не увидели вход. Он скрывался в кратере меньшего размера, находившего на одной из сторон большого кратера. И в дополнение к этому, когда двери ангара были закрыты, над входом развёртывалась голограмма, заставляющая его выглядеть обычным грунтом.

— Тот, кто построил этот вход, знал, что делал, — проговорил офицер. — Потому что солнце никогда не освещает это место, и тьма скрывает любой намёк на какую-либо индустрию.

Капитан повернулся ко мне.

— Что ж, вероятно, тебе следует вернуться на свой пост и составить отчёт за день. Продолжай усердно трудиться. Ты свободен.

Для меня это явилось своего рода экскурсией. Было наградой хоть раз увидеть, что в действительности происходит снаружи и вокруг корабля.

Честно говоря, мне не хотелось уходить с мостика. У всех была строгая рабочая мораль по отношению друг к другу, имелась большая слаженность, и сложилась почти весёлая атмосфера. Кроме того, это было впервые, когда я мог образно увидеть то, где мы находимся, как выглядит вход на базу, как мы причаливаем — всё то, чего я раньше нгикогда не видел. Это, несомненно, открыло мне глаза.

Я вернулся на свой пост в конце рабочего дня. Возвращаясь по кораблю назад, я впервые мог заглянуть в иллюминаторы во время стыковки. В обычный день мне не позволялось посещать те части корабля, где были иллюминаторы, поскольку что я был занят погрузкой. А вот теперь, чёрт возьми, я мог увидеть.

Внутри того ангара, в который мы вошли, я впервые смог разглядеть всё, что происходило вокруг. Я видел стоящие на ремонте огромные корабли с пробоинами. Видел, как сварщик заваривает их бока. Как искры разлетаются и падают на пол. Я видел другие корабли, установленные на огромных эстакадах, и стоянки шириной в тысячи футов. Это была действительно невероятная индустрия в действии.

В тот день я сразу же после работы отправился в Крумс, где рассказал Мари обо всём, что произошло. Я был счастлив поделиться с ней всем этим. Это было замечательной наградой, оглядываясь назад, впервые увидеть то, частью чего ты являлся. Но это была достойная награда, и она оказала на меня большое воздействие.

17. Экстрасенс

Период с конца 1997 по 1998 год я считаю самым лучшим временем моей службы на борту корабля "Макс фон Лауэ".

Именно в это время я узнал о военном конфликте между группой Ориона и каким-то другим неизвестным видом. Поскольку наш корабль был грузовым и торговым судном, мы считались более низким классом, чем линкоры. Большинство офицеров стремились продвинуться по служебной лестнице и занять должность на одном из таких кораблей — каждый желал участвовать в боевых миссиях.

В данной конкретной боевой ситуации мы осуществляли доставку грузов для военного флота, действующего в области под названием Трапеция — есть такое звёздное скопление в туманности Ориона. Что означало, что для доставки грузов мы преодолевали огромные космические расстояния. Чтобы дать некоторое представление о масштабах этой точки космоса, то можно сказать так: если вы вздумаете в этом районе спрятать целый флот, то его сто лет никто не найдёт.

Наша заработная плата была увеличена, что было типичным при выполнении военно-грузовых миссий. Мы забирали много военных грузов, производимых на Земле, с военной базы США Диего-Гарсия, которая находится недалеко от берегов Шри-Ланки. Затем мы возвращались обратно в туманность Ориона, сбрасывали груз в "мёртвое пространство", где он просто плавал. Как только мы улетали, сразу же подходили другие суда и забирали груз.

Вначале я вообще никогда не видел самой Трапеции, потому что мы находились среди тысяч кораблей, которые там скопились. Но через несколько дней в этом районе осталась лишь горстка кораблей. Когда корабли убрались, члены экипажа стали обсуждать всё то, что они могли теперь там видеть. Перед тем как покинуть означенный район, мы затребовали от флота подтверждения того, что груз был ими получен. Что привело к увеличению времени простоя. Казалось, они совершенно не спешили дать нам это подтверждение, и полученное таким образом "бонусное время" позволило нам подняться на смотровую площадку, прильнуть там к иллюминаторам и осмотреть обширные окрестности.

При этом был замечен странный феномен. Когда офицеры по очереди выглядывали в окно, чтоб осмотреть эту манность, все сообщали, что видят разные цвета.

Один офицер мог видеть только синий или красный, другой — только жёлтый и оранжевый, и были даже другие гуманоидные виды на нашем корабле, которые могли видеть более шести или семи цветов одновременно. Однако, большинство офицеров видели всего лишь только серый цвет. А некоторые вообще не видели никаких цветов. Мне же туманность виделась преимущественно серой, с некоторыми оттенками красного, переходящего местами в пурпурный. В стороне я мог видеть скопление звёзд, которые были чрезвычайно далеко. Но мне они казались совсем рядом. Это было необыкновенно красиво, и это одно из тех замечатнельных впечатлений, которые остались со мной навсегда. Те мгновения, когда я смотрел на звёзды Трапеции.

В то время я полагал, что всякая идущая война — это весьма серьёзное дело. Но потом я панял, что это просто "обычный бизнес", и что такие войны, как эта, происходят чаще, чем можно себе представить. Иногда линкоры даже ремонтировались и обслуживались в колонии Церера, поскольку там в ангаре было очень много места.

В конце концов, с этой войной всё улеглось. На протяжении всего её хода я не мог встречаться с Мари. Наконец, рано утром в один из дней я смог, наконец, выбраться в "Крумс", и по случайности там почти никого не было.

Я рассказываю в этой книге о некоторых ключевых разговорах, которые я вёл с Мари, из-за того влияния, которое они оказали на мою нынешнюю жизнь. Мы говорили обо всём на свете. Мари и девушки, работавшие в "Крумсе", хотели узнать у меня, главным образом, о Земле и её погоде. Им всем внушили, что Земля была уничтожена. И все они, не только Мари, говорили о том, как им не хватает ощущения солнца на коже.

Я же, с другой стороны, хотел расспросить их о жизни в качестве секс-рабынь, поскольку у меня был собственный опыт работы на задворках мира секс-индустрии. Мне было интересно узнать обо всём, что они делают, кто их клиенты, каков распорядок их дня и сколько партнёров им приходится иметь.

— Раньше, когда нас продали на Марс, мы были вынуждены часто заниматься сексом, — сказала мне Мари. — Но здесь это случается, может быть, раз в две недели, когда кто-то действительно платит за то, чтобы получить секс. Большинство же людей приходят просто посмотреть на то, как мы танцуем, ну и немного выпить.

Меня распирало любопытство, и масса вопросов роилось в моей голове.

— А как насчёт инопланетян? — спросил я. — И бывают ли у вас инопланетяне, которые приходят сюда ради секса?

Мари и Линн посмотрели друг на друга через стол.

— Да, приходят, — ответила она.

— Ну, и на что это похоже? — продолжил я.

Они снова переглянулись. Было видно, что они пытаются увильнуть от ответа на этот вопрос, но я не собирался так просто сдаваться.

— Так на что же это похоже? Я имею в виду, со сколькими разными инопланетянами вы были?

— Ну, это случается нечасто, — наконец ответила Мари. — Но это случается.

— Ну, и как они?

— С некоторыми очень хорошо, — сказала она, всё ещё глядя на Линн, — а с некоторыми очень плохо. С определёнными видами инопланетян это, как правило, скорее ментальная связь, чем физическая.

Я сразу же подумала об одной особой серой расе, у которой не было никаких гениталий.

— А как же та группа серых, которая была здесь? — спросил я. — Те, у которых нет гениталий?

Мари улыбнулась: — О, мы справляемся. Для них это скорее ментальный опыт. И с ними может быть очень даже хорошо.

Что ж, это разожгло моё любопытство.

— Но имеется одна группа инопланетян, посещавшая колонию Церера, которые психически навредили тем девушкам, с которыми они занимались сексом, — заметила Мари.

Я взглянул на неё: — Как это?

— Во-первых, им приходится платить гораздо больше денег за то, чтобы быть с девушками, потому что они могут довести их до безумия. Я была с одним из таких. И вот что происходит, в процессе "спаривания": они внедряют в подсознание девушки, с которой занимаются сексом, идею о том, что они вернутся за ней, — рассказала мне Мари.

— В результате девушки зацикливаются на этом инопланетянине, постоянно думая о том, что те вернутся за ними, и их полностью поглощает важность этого факта, до такой степени, что они буквально сходят с ума. Один из них проделал такое со мной. Я стала постоянно думать о нём, о том, что он вернётся за мной. Хотя, я не была настолько плоха.

— Нет, ты была очень плоха, — выпалила Линн, изумлённо взглянув на Мари.

— Ладно, может быть, и так, — ответила Мари, — но он вернулся ко мне, и освободил меня от этой навязчивой идеи. После этого я перестала о нём думать.

— Но у меня также был неудачный опыт общения с рептилоидом, — продолжала она. — Он не должен был прикасаться, но сделал это, он овладел мною. Это было ужасно.

При этом она весьма сильно пострадала. Его пенис был колючим, и он всё время её избивал, пока они были вместе. И она оказалась в госпитале. Такое обращение было недопустимым, но этому типу всё сошло с рук, и он благополучно покинул планету.

— Но иногда приходят другие инопланетяне, которые хотят просто взять нас в качестве экскорта, — сказала Линн, — они обычно сидят и задают нам массу вопросов, а наша единственная задача заключается в том, чтобы выглядеть красиво.

— О, я обожаю, когда приходят такие типы инопланетян, — сказала Мари. — Мы все любим такую работу. Иногда они берут нас в шопинг за новой одеждой. Это очень мило.

Обычно меня не беспокоило, что она выполняет свою работу и общается с клиентами, но если она не рассказывала мне о некоторых из тех встреч, что у неё были, или что-то такое, что, как я понимал, она скрывает от меня, я ревновал. Но обычно она охотно делилась со мной. Мы жили дополняя друг друга — её опыт был очень сексуализированным, а мой больше походил на опыт путешественника. Это была одна из главных причин, по которой я так сильно любил Мари: мы так свободно общались друг с другом — больше, чем с любым другим человеком, которого я встречал до или после неё. Я не желал ничего иного, как проводить время часами беседуя с ней.

Был один случай, когда колония Церера вела переговоры о заключении торговой сделки с одним важным видом инопланетян, и сотни из них прибыли к нам с визитом. Это была настолько важная сделка, что высшие эшелоны власти распорядились сделать всё возможное, чтобы их расположить к себе. Это заключалось в том, что им предлагалась особая еда, воспроизводился их стиль и даже играла их музыка.

Во время этих торговых переговоров я зашёл в "Крумс", чтобы послушать там музыку, принадлежащую этому другому виду. Это был, конечно, не тот стиль музыки, к которому мы привыкли. Это было, мягко говоря, ужасно — хлюпающая, визжащая, дизгармоничная музыка, скорее похожая на безумную какофонию, чем на что-либо ещё.

Я взглянул на девушек в недоумении.

— Как вы вообще можете под это танцевать? — спросил я изумлённо.

Через каждые несколько песен они должны были вставать и танцевать — даже под такую музыку.

— Мы её ненавидим! — воскликнула Линн. — Но что мы можем поделать?

Когда Мари встала и начала танцевать, это выглядело забавно, потому что она просто танцевала, как всегда, и это каким-то образом работало. Мы все улыбнулись, потому что она, в такой вот в нелепый момент, всё же нашла способ выглядеть потрясающе круто.

Мари и Линн только что вернулись из торгового центра. Они были в хорошем настроении, и их совершенно не беспокоила эта "музыка". Напротив района красных фонарей только что построили огромный торговый центр, в котором было всё, что только может пожелать женщина.

— Это единственное время, когда мы можем выбрать как нам одеться, без необходимости выглядеть шлюхами, — сказала Мари. — Но мы всё равно должны идти с нашим с сопровождающим, который всё время следит за нами.

Она улыбнулась мне.

— А что если тебе пойти и проверить это как-нибудь?

Я задумался.

— Почему бы и нет?

И я пошёл. Мне хотелось увидеть ту часть её жизни, которая не была связана с Крумсом. Чтобы попасть туда, мне пришлось идти по сырому, тёмному тоннелю длиной в пару километров, который был полон мусора, капающей воды, а водостоки, которые там были, уже давно не использовались. Это было жуткое место. В конце тоннеля находился резервуар с водой, обладающий собственной гравитацией. Пройдя его, я попал в огромную пещеру высотой в сотни футов с нарисованным голубым небом вверху. Многочисленные колонны заполняли пещеру, а между ними — высеченные из камня магазины. Я поглядел вокруг, купил газировки и вернулся обратно по тоннелю.

Вокруг Цереры всегда шло активное строительство, и ходили слухи, что строится ещё один район, похожий на этот торговый центр, но с движущимся небом.

Мари и Линн были в центре самых запоминающихся моментов моей двадцатилетней программы. Мы проводили бесчисленные часы в беседах, рассуждая о духовных аспектах наших путешествий и обсуждая, насколько необычным было то, что мы все здесь тайно объеденились. Мы говорили о том, как много времени мы уже провели в программе, и задавались вопросом, вспомним ли мы что-нибудь из этого после её завершения.

— Ну и что в этом ценного, — начала Мари, — я хочу получить двойную дозу того, чего они там нам дают для стирания памяти, потому что я не желаю ничего помнить. Я испытала это — быть женщиной с таким опытом сексуальной жизни — это совершенно вне моей сути. Я это поняла. Это не моё.

Я поразмыслил над сказанным.

— И ты не желаешь помнить меня? — спросил я Мари, глядя ей в глаза. — Я хочу, чтоб мы были вместе!

— Я бы хотела не забывать тебя, — сказала она, — Но я не совершенно не желаю помнить всё это.

— Ну а я хочу помнить, — вмешалась Линн. — Я принимаю опыт этих знаний.

Однажды, я пошёл через ангар по другому, чтобы не быть на переполненной остановке поезда. Я привык к тому, что меня всё время отталкивают и ставят в конец очереди, и сегодня я хотел попробовать сесть на другой остановке. Проходя через ангар, я обратил внимание на трансляцию видео в витрине салона — женщина, подключённая к капельнице, проводила сеансы экстрасенсорного чтения.

"Загляни в своё будущее. Получи ответ прямо сейчас!" — гласила надпись.

Я был совершенно заинтригован, когда это увидел, проходя мимо.

На следующее утро на служебном инструктаже я расспросил некоторых ребят об этих экстрасенсах.

— Да ну, не заморачивайся с этой чепухой — это всё фейк, — сказал один из них, полностью всё отвергая.

Но я-то понимал, я же знал, что это реально, потому что это было именно тем, что происходило со мной, когда я был в Перу. Меня подключали к капельнице, я входил в подсознание и выдавал расширенную информацию для разных людей об их судьбах.

По воле провидения, примерно через неделю после этого, мы заключили крупную торговую сделку. Каждому оплачиваемому офицеру полагалась премия к его зарплате — получил и я. Это было что-то около 80 франков дополнительного платежа. И вот таким образом за эту неделю я получил 100 франков. Из этой суммы я взял 40 франков и с воодушевлением отправился в салон психических чтений. Мне необходимо было выяснить, каково это — быть по ту сторону чтения, и какую информацию там могут дать.

Когда я вошёл внутрь, этот салон показался мне самым мрачным заведением, которые я когда-либо видел. Возглавлял его высоченный инопланетян — такой же расы, как я полагаю, что и тот что в "Крумсе". По существу, этот салон представлял собой комнату со столами, покрытыми простынями. Девушки там были не совсем людьми — скорее всего это были гибриды, с клоками волос на лысеющих головах, вид их был ужасен. Внешне они больше походили на серых, чем на людей, и было им, должно быть, лет по девять-десять.

— Ты можешь задать три вопроса, — возвышался надо мной серый. — Если хочешь больше — доплати.

Я подошёл к одной из девушек и начал сеанс.

— Почему я здесь? — спросил я её.

Она ответила что-то странное, что именно, я не помню.

— Ну, а буду ли я, в конечном итоге, с той, которую люблю? — спросил я снова.

Она изрекла: — Ты — свидетель... и есть три любви... и ты увидишь одну, но она не останется. Ты найдешь её снова в том мире, но ты должен быть свидетелем. Ты будешь помнишь свою жизнь.

Это было очень загадочно, но я воспринял это как знак. Я знал, что могу задать ещё только один вопрос. Я спросил, получу ли я повышение и какое? Её ответ был полной бессмыслицей, и сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это был просто вежливый способ сказать "нет", чтобы не создать во мне эффект плацебо, который будет подрывать все усилия, которые я должен был прилагать для его получения.

После этого сеанса с девушкой-гибридом я был очень взволнован и отправился в "Крумс" раньше, чем планировал. Мне не терпелось рассказать об этом Мари! Я прождал там несколько часов, пока вечером не началась её смена. Когда я наконец-то увидел её, то могу прямо сказать, она была не в лучшем настроении.

— Привет, — сказала она холодно, целуя меня.

— Ты должна это послушать! — выпалил я взволнованно. — У меня был сеанс экстрасенсорного чтения! Я приобрёл один, там в салоне, который нашёл по пути на новую станцию. Слушай, экстрасенс сказал мне, что у меня три любви, и что я запомню одну, и что я стану свидетелем и запомню всё это, и что у меня есть какое-то предназначение...

— Погоди-ка, — прервала мою торопливую речь Мари, — ты потратился на сеанс? Это же фейк, полная фальшивка!

— Нет! — не согласился я.

— Так, и сколько же это стоило?

— Ну... примерно 40 франков.

Я увидел, как сразу же изменилось её лицо.

— Ты должен был откладывать эти деньги, чтобы мы могли быть вместе! Ты что, с ума сошёл? Этого хватило бы нам, чтобы побыть наедине хотя бы один ещё раз!

Она вскочила, совершенно взбешённая.

— Но ты же знаешь, я должен был это услышать! — протестовал я. — Я хотел узнать своё предназначение!

— Ты разве меня не любишь? — с напором спросила она. — Я думала, ты хочешь, чтобы мы были вместе! Я не могу в это поверить!

Ничто из сказанного мною не могло её успокоить.

— Хватит, мне нужно идти на обход.

Она ушла, оставив меня сидящим там за столом на два часа, не меньше, изображать кислую виноградину. Когда же она вернулась, я ощутил её сметение, и осознал глубину её разочарования, но я не жалел о том, что потратился на чтение. Для меня это было очень важно и значило больше, чем она полагала. Я чувствовал эмпатию с теми девушками-экстрасенсами под капельницами, потому что это был я — я знал, как это выматывает. Я знал, как всё это бывает.

Через несколько дней тот салон экстоасенсов закрылся. Истёк срок их аренды, и всё убрали. Вот так эти психические чтения и завершились.

Во время одного из утренних инструктажей нашего экипажа капитан отозвал меня в сторону и начал очередную из наших порой нечастых бесед.

— Ну, как ты там? — спросил он. — Как у тебя идут дела? Я не следил за тобой последнее время, но часто думал о том, как ты. Знаешь, я всегда помню о твоей храбрости и о том, через что ты прошёл, и что при других обстоятельствах за то что ты сделал, ты мог бы быть принят в нашу религию.

За время службы на "Максе фон Лауэ" я узнал, что почти каждый капитан корабля был членом какого-то своего тайного братства. Но, как и наш капитан, все они держали это в секрете из-за запрета на религию.

Беседа наша продолжалась.

— Но, знаете, я хочу у Вас спросить, — начал я, — я тут сходил на сеанс психических чтений, и экстрасенс сказал мне, что я буду помнить всё об этом.

— Ты не сможешь помнить время своего пребывания здесь, — ответил капитан. — Вы не из тех, кто будут помнить то, что пережили. А если ты всё же вспомнишь, то последствия от этого будут весьма серьёзными. Они могут просто убить тебя ещё в начале, до твоего возвращения в земное тело.

Мне стало интересно: — И как же они узнают?

— Об этом не беспокойся. Всё гораздо сложнее, чем ты себе представляешь.

— Ну, я это вспомню! — сказал я ему. — Я влюблён. Я хочу это помнить.

На лице капитана отобразилось беспокойство.

— Ну, а ты планируешь вернуться, чтобы пройти ещё одно чтение? Я бы тебе не советовал.

— Нет, нет — они свернулись. Уехали.

— Хорошо. Так для тебя будет лучше, — кивнул капитан. — И не говори больше никому о предсказании экстрасенса, что ты будешь помнить своё пребывание здесь. Это опасная информация. Это может повлечь за собой нежелательные последствия. Держи это в тайне.

— Да, сэр.

18. Крысиный мир

Однажды на утреннем инструктаже произошла перестановка офицеров. Я видел, как незнакомый мне офицер сел на два места справа от меня.

— Итак, — начал капитан, — сегодня у нас некоторые изменения.

Это было странно, потому что обычно большая часть совещания сначала проходила на немецком языке, а потом включался переводчик и обеспечивалась многоязычность. Однако в это утро всё было иначе. Переводчик был включён сразу же.

— Вот здесь Крониг — корветтен капитан*. Он добровольно вызвался пройти должную реорганизацию, чтобы стать офицером по переговорам.

Мы все взглянули на этого Кронига, сидевшего справа от меня с улыбкой на лице.

— Я уже прошёл некоторую подготовку, и я намереваюсь реально быть лучшим в этом деле, — заверил он.

Затем капитан зачитал его отчёт из личного дела, и уже с самого начала можно было с уверенностью сказать, что этот парень обладает ярковыраженными социопатическими наклонностями, почему он идеально и подходит на эту роль. Офицеры по переговорам были психами.

Крониг дошёл до того, что получил тренинг по управлению сознанием на основе психо-травмы, чтобы усилить свои "переговорные способности", что, на мой взгляд, значительно усилило его социопатические свойства, и даже, не побоюсь этого сказать, психопатические извращения.

Таким образом, когда он сталкивался с какими-то другими инопланетными расами, он не испытывал ни сочувствия, ни угрызений совести. Хотя действительно, некоторые из тех инопланетных рас, с которыми нам доводилось встречаться, были довольно агрессивными при ведении переговоров по сделкам. Крониг же вступал в дело без тени страха. Как мне кажется, в прошлом было заключено несколько неудачных сделок, и они не хотели, чтобы те же ошибки повторились снова. Таким образом, было принято решение, что Крониг идеально для этого подходит. Этого ублюдка я тоже никогда не забуду. Он ненавидел меня до глубины души.

Не прошло и трех дней, а у меня уже была первая стычка с Кронигом. Проходил утренний инструктаж, и команде нужно было выяснить объём свободного пространства в грузовом отсеке.

— У нас намечена огромная загрузка, и мне нужно точно знать, сколько свободного места, — сообщил мне Крониг.

— Мы имеем шестьсот тридцать восемь кубических метров, — ответил я ему.

— Да ладно, постарайся уж как-нибудь сделать больше, — парировал Крониг.

— Я не могу. Это всё, что у нас есть. Мы имеем только это.

— Я знаю, как это бывает, — Крониг начал глумиться. — Вы, ребята, всегда подправляете свои цифры, чтоб в случае чего, у вас было достаточно дополнительного места. Запас на крайний случай! Я знаю, парни, что вы так делаете, но мне нужно, чтобы вы уместили там больше!

— Там шестьсот тридцать восемь кубических метров, и я совершенно не изменил цифры, — я был непреклонен.

Чувствовалось, что Крониг готов был тут же испепелить меня.

— Я уверен, что у него больше места, — выпалил он. — Я ручаюсь, что у него есть больше, чем он говорит.

Капитан повернулся ко мне: — Так сколько же там кубометров в грузовом отсеке?

— Я ручаюсь, что там больше! — Крониг встал, продолжая говорить, возвышаясь над сидящими за столом.

— Хорошо, — перебил его один офицер. — Героштет, вот твоя работа на сегодня — ты должен пойти и пересчитать свои цифры на данный момент, и привести совершенно точные данные о количестве свободного места в грузовом отсеке. Доложишь нам завтра утром.

На следующий день в моём отчёте появилась та же самая цифра — шестьсот тридцать восемь кубических метров. И, как результат, офицеры подняли Кронига на смех. И вот из-за этого, из-за этих издёвок и насмешек над тем, что он оказался не прав, он совершенно возненавидел меня. Что весьма усугубило моё положение, поскольку я был рабом. Он использовал любую возможность, чтобы сделать мою жизнь невыносимой. Это была череда постоянных придирок, и со временем всё становилось только хуже.

На одном из утренних инструктажей я узнал, что мы собираемся выполнить одну особую миссию, которая будет называться встречей "первого контакта" с новым видом инопланетян. Снова на совещании мой имплант-переводчик был включён с самого начала, и капитан сосредоточил всё своё внимание на мне.

— Ты должен будешь учавствовать в этой миссии. Тебя выбрали потому, что ты отлично справляешься со своими обязанностями. Сейчас мы введём тебя в курс дела, и будем проводить инструктажи в течение недели, или около того.

Итак, вот что я узнал: мы планировали проникнуть на некую далёкую планету где-то в нашей галактике — планету, которая была очень похожа на Землю. Но это преимущественно водная планета, а её обитатели произошли от тех, кого мы обычно называем крысами. Их рост составлял примерно 3-4 фута, они физические были похожи на крыс, но лица как у людей.

Эти обитатели не были до сих пор осведомлены о существовании других инопланетных рас, кроме нашей, поскольку большая их часть содержалась в неведении. Этим существам ещё предстояло обнаружить жизнь в других частях космоса. Они имели весьма похожую на земную государственную структуру, где скрывалась информация о жизни за пределами их планеты, а также степень их технологического отставания. Они были похожи на наш остальной мир, каким он был в 196О-х годах на Земле.

Ну а поскольку эта миссия была тайной, мы должны были сделать всё возможное, чтобы наше присутствие было незаметным. Наш корабль опустился из космоса в их океан, который был необитаем, поскольку был полон ядовитыми веществами. Мы должны были долететь до места в океане рядом с базой и на судне на воздушной подушке прибыть к месту встречи.

Судно, которое мы собирались использовать для того чтобы добраться до их базы, необходимо было разрезать пополам, уменьшить на десять футов, а затем сварить снова, чтобы оно могло уместиться в грузовом отсеке "С". Два военнослужащих ВМС США с Земли вызвались добровольно участвовать в реконструкции судна на воздушной подушке, согласившись при этом на стирание им памяти об участии в этой миссии по её завершении. Один из них был механиком, а другой — пилотом, умеющим управлять этим судном. Взамен они должны были получить определённую компенсацию — повышение по службе или что-то в этом роде.

В течение нескольких дней, предшествовавших этой миссии, задний грузовой отсек был полностью освобождён: полы опущены, стены опущены, коробки с образцами все убраны. Эти коробки были либо перемещены в мой грузовой отсек, либо складированы в ледяном комплексе, расположенном в поясе Койпера. Получился один огромный грузовой отсек, достаточно большой, чтобы вместить корабль на воздушной подушке.

За два дня до начала миссии мне выдали наручные часы.

— Время играет существенную роль, — проинформировал меня капитан. — Если не успеете вернуться вовремя, миссия будет вычищена.

Поскольку нам предстояло спустить судно на воздушной подушке с борта корабля в море этой планеты, а затем проехать на нём довольно большое расстояние до берега, возникали проблемы с пространственно-временными искажениями. Погодные условия, которые могли бы нас замедлить, а также некоторые другие факторы. Нам нужно было многое предусмотреть, и исполнить всё строго по плану, чтобы благополучно вернуться назад, точно попадая в наше временное пространство. Капитан был всерьёз озабочен тем, чтобы все участники миссии строго следили за временем, поэтому каждому были выданы часы. Мне достались простые "Casio G-Shock".

— А у вас какие часы? — спросил я капитана.

Он улыбнулся, взглянув на меня: — Это "OMEGA". Ты не поверишь, как велика цена этих часов.

Позже я узнал, что у капитана была страсть к изысканным часам, но в то время я ещё ничего не слышал о дизайнерских часах.

— Но это неважно, — сказал капитан. — Мы должны во что бы то ни стало безупречно выдержать тайминг.

Эти G-Shock были специально для меня. Позже вечером я аккуратно положил часы в единственный ящик своей комнаты и почувствовал гордость. Я никогда не владел ни одной вещью, в этом ящике даже никогда и не лежало ничего, кроме документов в редких случаях. И хотя по завершении миссии мне следовало вернуть эти часы, но я хотя бы на несколько дней смог почувствовать, что это такое — владение чем-то. Это было замечательное чувство. Помню, как на следующее утро я проснувшись до звонка схватил эти часы. Я начал рассматривать их в поисках каких-либо игр или наличия онлайн доступа, но всё оказалось довольно разочаровывающим. Но я был счастлив их иметь. Хоть я и знал, что существуют другие устройства, которые я видел, и обладанием которых я наслаждался бы больше, чем владением этой простой вещью.

Когда пришло время, мы отправились на Диего-Гарсия, чтобы забрать LCAC — так официально называлось судно на воздушной подушке. Оно было похоже на те лодки, на которых передвигаются посетители круизов по болотам Луизианы. С помощью больших подъёмных кранов его погрузили в задний основной отсек "C". Для нас процесс доставки этого судна на борт корабля оказался сущим кошмаром. Мы соображали, как нам выполнить это задание. Вихревым способом затащить на корабль это судно было невозможно, из-за его размеров.

Во время погрузки произошла тридцатиминутная задержка, и мы начали беспокоиться о том, как бы не совершить ужасной ошибки. Грузовая команда с юмором обсуждала возможные варианты развития событий. Мы должны были оставаться на своих местах, и поэтому не могли ничего видеть. Позже, когда у меня появилась такая возможность, я спросил у одного из ребят в отсеке "С", и он мне сказал, что там не на что было и смотреть. Было немного сложно, и упал какой-то ящик, который не был закреплен так, как надо. Что и было причиной задержки. Но в остальном, всё было штатно.

Когда всё было сделано, мы покинули Землю и приступили к выполнению задания. Я был в восторге от этой миссии. Мне казалось, что это большая роскошь — участвовать в деле, которое не требует предварительного приёма наркотиков, и которое не относится к категории повышенной опасности. Мне предстояло стать действующим членом мисси в составе экипажа комманды. Это было высшим классом по сравнению с большинством других дел.

Прибыв на планету, расположенную далеко от нашей Солнечной системы, мы сразу же приступили к работе. Была глубокая ночь, и катер на воздушной подушке вместе с девятью из нас был поднят кранами с корабля и спущен на воду. Те другие парни и я, проехав на пауке, высадились на борт катера.

Я надеялся увидеть звёзды этой новой планеты, или, может быть, что-то удивительное, типа, пяти лун или неизвестных нам созвездий, но, к сожалению, эта ночь выдалась туманной и облачной. Нас окружал запах океанской воды. Это было похоже на сочетание запахов нашего земного океана и вони большого болота. Запашок был не из приятных. Не то, чтобы он был невыносимым, но и не замечать его было нельзя. Я сразу почувствовал свободу, рассекая по морскому простору на борту нашего катера. Нам велели не подходить слишком близко к передней части судна, но держаться позади перегородки, что я и сделал. Я завёл разговор с офицером ВМС США.

— Каково это? — спросил я. — Знаете ли, решиться на такое, и в результате остаться со стёртой памятью?

— Мне пришлось это сделать, — ответил он. — Я должен был узнать, что это такое. Это было действительно стоящее решение. Я должен был получить этот опыт, даже если по окончании мисси я не смогу ничего вспомнить. Ненавижу этих немцев, которые издеваются над нами. Но сейчас мы мало что можем с этим поделать.

Я знал всё об этих издевательствах.

Может я и ошибаюсь, но думаю, что временной период этих событий лежит где-то около 1997 года. Солдат упомянул, что они не имели возможности хорошо изучить катера на воздушной подушке. Он же хотел стать специалистом в этим деле, поскольку знал, что в армии США хорошо за это платят.

— Это здорово, они так плавно идут, мы как будто летим, — заметил я. — Вот только при этом они слишком шумят.

На полпути, когда океан перешёл в болото, мы остановились. Местность вокруг стала очень топкой, как те "вечные болота" Эверглейдс. И здесь повсюду из воды торчали стволы мёртвых деревьев. Мы оказались на мелководье.

— Не падайте в воду! — крикнул офицер. — Упадёшь — и верная смерть.

Океан был полон ядовитых, вредных веществ, поэтому нам следовало быть чрезвычайно осторожными. Нам не выдали ни костюмов, ни какого-либо иного защитного снаряжения. Деревья там напоминали земные, за тем исключением, что все они были мёртвыми. Они были повсюду покрыты сплетением нитей, по типу паутины. Время от времени нам попадались и живые деревья с янтарно-зелёными спиралевидными листьями, но таких было немного и они были редки. Ничто там не выглядело здоровым.

Дорога вглубь острова заняла около сорока пяти минут — я старался внимательно следить за временем. На разгрузку судна экипажу потребовалось гораздо больше времени, чем планировалось, и мы все были обеспокоены тем, что ещё больше времени уйдёт у нас на то, чтобы погрузить это всё обратно на борт. Мы по-прежнему опасались, что миссия будет провалена, ведь мы все знали, насколько она была важна.

У этой миссии была какая-то политическая или военная мотивация, и мы все знали, что она очень важна, несмотря на то, что не были повещены во все детали. Дело касалось орионцев и драко, которые были в окресностях Юпитер, и что эта миссия была как-то с этим связана.

Когда мы наконец вышли на берег, то оказались на пляже, усыпанном листьями и окруженным высокой весьма жесткой и вязкой травой. Мы с трудом пробиралиь через эти заросли, как вдруг ноявился он. Этот крысоподобный гуманоид, первый из увиденных мною, был одет в военную униформу. Она была очень старомодной, как будто сделаной из холста или чего-то в этом роде. Он больше походил на швейцара, чем на офицера, а мой автопереводчик был настроен так, что его язык, на каком бы диалекте он ни говорил, был малопонятен. У него был акцент, и его речь была немного запутанной, но при этом, он был весьма вежлив. Он сообщил нам, что зовут его Градиал.

— Вы, люди, ждите прямо здесь, — сказал Градиал. — Я вернусь обратно быстро.

Офицеры вокруг начали сразу же отпускать шуточки в адрес Градиала, исключительно из-за его акцента и ломаной речи, что показалось мне просто ребячеством. Скорее всего, наши трансляторы не были адаптированы к переводу его языка, чем Градиал был в чём-то ущербным.

Градиал вернулся на бортовом грузовике, у которого отсутствовала кабина, но в остальном он был похож на один из наших грузовиков с Земли. Он отвёз нас в лагерь, со строениями похожими на охотничие домики, в которых могло разместиться человек по десять-пятнадцать. Там было, также, несколько палаток, и чёрные грузовые контейнеры, около восьми футов высотой, расставленные среди находящихся там небольших бочек.

Крониг выступил вперёд: — Мне нужно поговорить с тобой, — сказал он Градиалу.

После чего эти двое удалились на переговоры. Капитан пришёл в ожидание. А по прошествии некоторого времени взглянул на меня, и сделал знак в мою сторону. Тогда стоящий рядом офицер протянул мне какой-то прибор.

— Вы знаете, как пользоваться этой штукой? — спросил он, глядя на вручённое мне устройство.

— Я не вполне уверен, сэр. Я никогда раньше этим не пользовался, — ответил я.

— Всё программное обеспечение уже загружено, — заверил он. — Единственное, что тебе нужно будет сделать, так это направить прибор на груз, и всё. Он сам определит его длину, ширину и высоту. Затем Градиал сообщит нам точный вес, и останется лишь только рассчитать, сколько мы сможем загрузить на борт корабля.

В конечном итоге, я получил эти цифры, и ровно через пять минут моя работа была выполнена. Всю неделю, предшествовавшую этой миссии, я готовился только к этому заданию.

На нашем корабле могло уместиться лишь двести контейнеров, а у Градиала их было около двадцати четырёх сотен. Внутри контейнеров находилось весьма редкое сырьё — большой дифицит. Градиал и его компаньёны совершали эту сделку исключительно ради богатства, они не стремились получить от нас технологии или что-то подобное. Их желанием было личное обогащение.

Мне удалось немного побеседовать с Градиалом. Он зашёл на борт судна, и мы смогли поговорить. Мне понравился этот парень — толковый, с присущим чувством юмора. Он выглядел совершенно как мы, за исключением того, что принадлежал к классу грызунов.

Затем, мы спешно покинули эту планету. Погрузив контейнеры, отвели судно на воздушной подушке обратно, и благополучно в установленный срок вернулись в наш временной пространственный пузырь в колонию Церера.

Позже я узнал, как именно эти Дойчи из экипажа унижали офицеров американского флота. Проходя мимо, они шлёпали их по паху, а если те начинали возмущаться, то говорили им, чтоб они заткнулись и не возникали. А часто они просто плевались в этих двух парней.

— Они забудут свою миссию, но они никогда не смогут забыть того, как хорошо познакомились с нами, — бахвалился один из офицеров.

Этот многомиллионно-доллоровый LCAC на воздушной подушке больше никогда не использовался, и его даже не вернули на Диего-Гарсиа — он так и остался на хранении в колонии Церера.

По пути обратно на корабль я узнал, что эта наша торговая миссия была лишь прикрытием. Что всё делалось по поручению группы Ориона, и мы должны были разведать тот мир на предмет будущего вторжения, притворившись дружественными. Я не знаю, что сделали с материалами, что были в тех ящиках. Похоже, никому не было до них дела. Градиал дал всё нам это бесплатно в качестве пробной партии в надежде на будущие торговые соглашения.

Мне так нетерпелось пойти к Мари, и рассказать ей о том, что произошло и где я был. Но когда я пришёл в "Крумс", там шла реконструкция. А рядом прокладывали совершенно новый железнодорожный маршрут.

Почти две недели ушло на то, чтобы полностью переделать "Крумс". Там всё изменилось — столы, фойе, микрогравитационные картины, сценические площадки, модные дубовые панели — всё выглядело великолепно. Столы там сделали выше, поскольку многие инопланетяне жаловались на то, насколько низкими столы "человеческого размера" были для них. А новые были шикарными, сделанными из материала, похожего на стекло, который невозможно было ни поцарапать, ни разбить.

Наконец, я увидел Мари. За эти несколько недель мы успели соскучиться друг по другу, но как только мы снова оказались вместе, мы продолжили разговор с того момента, на котором остановились. Ей хотелось знать всё, но рассказывая о нашей последней миссии на далёкую планету и встрече с Градиалом, я понял, что её внимание обращается лишь к одной вещи.

— Ты видел там солнце? — спросила она меня. — Когда вы прилетели на планету, солнце светило?

— Нет! — рассмеялся я. — Там было темно.

— Ну, я имею в виду, ты мог видеть небо? — воскликнула она с нетерпением.

— Нет, было облачно.

— Ну что ж, когда в следующий раз увидишь солнце, — сказала она, — дай мне знать об этом!

Мари уже столько лет не чувствовала солнца на своей коже, что её нельзя было винить за настойчивые расспросы.

Прошло несколько недель после реконструкции "Крумса" и я узнал, что в Колонии Цереры установили первый потолок "движущееся небо". Колония Церера — это место огромных пещер, поэтому здесь непременно должно было быть движущееся небо, голубое с белыми облаками, и с имитацией восхода и захода солнца, как на Земле. Пока же оно было только в одном месте, но со временем все пещеры будут покрыты движущимся небом.

Когда я впервые увидел это небо, то оно не слишком меня впечатлило. Оно было не таким высоким и ярким, как настоящее. И само небо установили ниже, чтобы транспорт мог свободно перемещаться над ним. Воздушные такси использовали пространство над небом для передвижения по пещере. Это было примерно в 1998 году.

19. Месть Кронига

Многие наши полёты проходили среди грандиозных космических декораций. Когда нам предстояло перемещаться через космическое пространство, то офицеры начинали сразу открывать иллюминаторы, чтобы видеть, где и как мы летим. В конце палубы "С" находилось смотровое окно, которое можно было включать и выключать. Иногда оно было полностью прозрачным, а иногда — абсолютно матовым, под цвет обшивки корабля.

Я всё ещё придерживался своей привычки подниматься в 11:00 утра, и я снова начал получать выговоры за слишко долгое сидение на унитазе.

Офицер Крониг, который уже и так ненавидел меня, вознамерился теперь превратить мою жизнь в ад, постоянно поднимая этот вопрос на утренних собраниях.

— Поторапливайся и быстрее делай свои дела, — таков был вердикт Начальства.

Но Крониг не собирался оставлять эту тему: — Я думаю, его необходимо подвергнуть восстановительной процедуре, — непреклонно гнул он свою линию.

К счастью, все только посмеялись над этим.

— Вряд ли он нуждается в восстанавлении из-за того, что слишком долго сидит в туалете, — заметило Начальство.

У нас был весьма плотный график, и нам предписывалось всё время находиться на своих местах. Но иногда, если пейзаж был особенно красивым, нам разрешалось без всяких наказаний отходить и смотреть в иллюминатор. Однажды, когда наш корабль направлялся к Ганимеду, мы пролетали мимо луны именуемой Энцелад, где извергались сотни гейзеров. После того как наш корабль пролетел над этими гейзерами, то об этом все говорили в течение последующих нескольких недель. Ганимед — луна Юпитера, а Энцелад — луна Сатурна. Рядом с Ганимедом была обитаемая планета, но немцам запрещались всякие посещения и контакты с ней.

Все хвалили красоту гейзеров, и что такая возможность выпадает раз в жизни. К сожалению, я этого не увидел, так как предпочёл остаться на своём посту.

— Ну, это был верх глупости! — сказал один из коллег о моём выборе. — Ничего более красивого ты уже никогда не увидишь!

Мне всегда было трудно решиться на что-то иное и сделать всё вопреки, даже если мне очень этого хотелось.

Несколько месяцев спустя на Колонии Цереры произошло извержение гейзера в кратере Оккатор. На этот раз я решил выйти из своей зоны комфорта и пойти взглянуть. Офицеры плотно облепили главное смотровое окно, поэтому я не мог смотреть через него. Но я знал, где есть окно иллюминатора поменьше. Возле него было всего два человека — один из них был высокопоставленный немецкий офицер, которого я раньше никогда не видел на встречах, одетый по полной форме, в фуражке и всё прочее.

Это было невероятное зрелище. Этот гейзер выплескивал воду на расстояние более десяти километров в вакуум окружающего пространства. Вода испарялась, не долетая до поверхности, и оставляла в воздухе частицы, похожие на снег. Они оседали вниз, образуя конусообразные формации. Этот "снег" был на самом деле солью с небольшой примесью магния, которая сыпалась куча за кучей, громоздясь вокруг гейзера. Это было необычайно красиво. Гейзер со всех сторон был окружён горами, и всё вместе это являлось единой частью мрачной пустыни.

— Должно же быть что-то, что мы можем сделать со всеми этими минералами, — сказал я стоящему рядом офицеру, задумчиво глядя в окно.

— И что, например? — спросил он.

— А почему бы вам не выйти туда без вашей формы и не окунуться хорошенько во всё это?

Он был груб со мной, поскольку видел во мне всего лишь раба. Но я никогда не забуду, каким замечательным был этот мой дерзкий поступок.

Меня отправили в следующую миссию, которая проходила на другой новой планете, что была не так уж далеко от нашей Солнечной системы. Её населял новый для нас вид, с которым мы ещё не имели контактов. Мы установили первый контакт, и всё шло хорошо, но при нашем возвращении назад произошёл какой-то сбой во временном пространстве, и корабль прыгнул слишком далеко от нашей планеты.

Ко мне подошёл прогресс-офицер.

— Что случилось? — спросил я.

— Ты не поверишь, что произошло — вся Солнечная система была помещена в карантин.

Я был изумлён.

— Как такое вообще возможно? Сколько энергии нужно, чтобы сделать хоть что-то подобное этому?

Он протянул мне стеклянный планшет, который держал в руках.

— Взгляни сюда.

Это был график в виде сетки, оватывающей всю Солнечную систему. Ни входа, ни выхода. Другие корабли, пытавшиеся войти, обнаружили, что не могут этого сделать, и им осталось лишь только кружиться близ системы. Видимо, это ограничение было устанолено каким-то высокоразвитой цивилизацией, отвечающей за этот сектор пространства. Ни один из высших видов, с которыми мы столкнулись за время моего двадцатилетнего срока службы, не был гуманоидным, хотя встречались и более развитые люди, чем мы.

— Но сколько же энергии для этого нужно? Кто может обладать такой мощью? — пробормотал я.

Он так и не дал мне ответа.

Всё в космосе касалось энергии, по крайней мере, если исходить из моего опыта пребывания в колонии Церера.

Я рассказал Мари о возникшей ситуации, но она, похоже, была не слишком впечатлена этим.

— Ты должен попытаться выйти из этих выездных миссий, чтобы мы могли чаще быть вместе.

— Ну, мне же нужно получить повышение! — ответил я. — Это единственный способ освободиться от этих миссий.

— Я боюсь, что ты там погибнешь, — обеспокоенно сказала она. — Ты для них всего лишь наполнитель! Просто расходный материал.

Я знал, что она права. Я попросил у моих начальников освободить меня от участия в миссиях высокого уровня риска. Мне ответили, что у меня есть ещё одно задание повышенной опасности, и тогда уже меня можно будет исключить из списка. Так оно и произошло.

Мне предстояло выполнить ещё одну выездную миссию. И на этот раз мы отправились на нефтяную планету — планету, основная промышленность которой была связана с добычей и переработкой нефти. Это была раса то ли рептоидов, то ли рептилий. По слухам, их нефть в пятьсот раз по качеству превосходит земную, что и привлекало колонию Церера. Мы прошли основательную подготовку к этой миссии, целью которой было попытаться изучить их процесс переработки нефти, чтобы впоследствии применить это у себя.

Мы использовали корабль, который представлял собой "двойной диск". Это был обычный дискообразный НЛО, но под ним находился ещё один точно такой же. Именно такой корабль и был выбран для полёта туда. Планета имела высокую гравитацию, она была похожа на пустыню с тёмно-синим небом, фиолетовым по вечерам. И вот мы отправились туда и подняли несчётное количество баррелей нефти — мы украли её. А потом мы улетели. Но им так и не удалось впоследствии воспроизвести тот процесс.

Это было моё последнее задание, и вот я остался жить на Церере, не принимая больше участвуя в выездных миссиях. Это было отлично — я вошёл в привычный ритм жизни, мог больше времени проводить с Мари, и всё шло относительно гладко. У меня даже появилось несколько друзей, в частности, один приятель — невысокий и худощавый итальянец с довольно резким характером. Он всегда говорил с нами по-итальянски, обзывая нас разными словами. Мы окликали его на выходе, требуя повторить то, что он только что сказал, потому что переводчик постоянно сбивался у входной двери.

— Я назвал тебя тупым членососом, — говорил он в насмешку.

Это звучало забавно, но в этом было и что-то серьёзное. Будто он именно это и имел в виду, и он злился, но был настолько постоянен в своих действиях, что мы научились не придавать этому особого значения. Это был уникальный персонаж, которого я с удовольствием вспоминаю. Он меня забавлял.

Дела с Кронигом шли от плохого к худшему. Он действительно был настроен мстить мне, и был непреклонен в своём стремлении превратить мою жизнь в ад.

— Я слежу за тобой, — говорил он мне. — Я всё вижу!

Он пользовался любой возможностью, чтобы доставить мне неприятности или заставить меня оступиться. Иногда именно он и получал замечания от других офицеров. А потом случилось что-то действительно плохое.

Была пятница, и у нас был короткий рабочий день.

— Чем ты собираешься заняться, Герри? — спросил меня какой-то офицер, когда все сидели за столом на утреннем инструктаже.

Герри — это моё прозвище, сокращённое от Героштет, произносимое как "Герри".

— Сегодняшняя миссия отменена, и ты получаешь свободное время в своё пользование.

— Это весьма кстати, — сказал я, повернувшись к своему другу из грузового отсека.

— Итак, Герри, что ты будешь делать? — снова спросил офицер.

— Он собирается навестить свою подружку! — вмешался мой приятель.

Все за столом засмеялись. Там был и Крониг. А он был последним из тех, кому я бы хотел сообщить, что у меня есть девушка.

— Это правда? — с улыбкой спросил офицер.

— Да, это так, — ответил я.

— О, и она там самая красивая! — подытожил мой друг.

Я чувствовал себя весьма неуютно.

Когда встреча закончилась, Крониг посмотрел на меня: — Может быть, увидимся позже, — сообщил он мне с самодовольным видом.

Я сразу понял, что случится что-то плохое.

Это был день зарплаты. Я сразу же подошёл к кассовому окошку, получил свои деньги и сел на утренний поезд. Был час пик, и если поезд был переполнен, то я должен был выйти и ждать следующего, а если и тот был полон, то я снова выходил, и так всё утро. И наконец, мне удалось доехать на третьем.

К этому времени новая железнодорожная линия военных поездов уже была построена, и работала вовсю. На этом поезде я бы смог добраться куда угодно гораздо быстрее, чем на гражданском маршруте. Но меня на него не пустили. И мне пришлось добираться до Мари на другом, более дешёвом и медленном маршруте, делающим по пути много остановок.

Когда в тот день я наконец добрался до квартала красных фонарей, был уже ранний вечер. Я вошёл, и меня встретила Линн.

— Тебе бы лучше присесть, — сказала она мне очень хмуро.

— А где Мари? — я взглянул на неё.

Я почувствовал, что случилось что-то очень плохое.

— Что происходит? Скажи ей, что я здесь!

Она встала и ушла. А потом ко мне подошёл Крониг.

— Эй, я навестил твою подружку, — ухмыльнулся он. — Не так уж она и хороша! особенно сейчас, — сказал он потирая свой живот. — Да уж, парень, я несомненно получу расстройство желудка после всего этого.

Он рассмеялся и пошёл прочь. Я же совершенно не понимал, что он хотел этим сказать.

Прошло минут двадцать, и Мари наконец-то вышла. Её волосы были мокрыми от душа. Я понял, что с ней случилось что-то ужасное. Она села, не желая ни взглянуть на меня, ни даже прикаснуться — ничего.

— Ты в порядке? — Я смотрел на неё, пытаясь утешить. — Что с тобой случилось? Что он с тобой сделал?

— Я не хочу говорить об этом, — сказала она тихим голосом.

Я пристально вглядывался в её полное страданий лицо, на её мокрые волосы, рассыпанные по плечам. Мне отчаянно хотелось всё узнать, но я удерживался от расспросов. Остаток ночи мы просто сидели, и Крум сказал ей, что она может иметь тридцать минут отдыха между обходами. Мы почти не разговаривали, и я просто сидел, держа её руку в своей.

— Я ненавижу это место, — повторяла она снова и снова.

Когда через несколько часов ей нужно было идти на обход, она сказала мне: — Тебе, наверное, уже пора, приходи ко мне завтра.

Я никогда не чувствовал себя настолько виновным за чьи-то страдания, как в тот вечер, когда ехал на поезде обратно. Я просто не мог это переварить. Я никогда бы не смог причинить кому-либо боль, однако это случилось. Самый светлый и весёлый человек, которого я когда-либо знал, был опустошён, и это сделал тот, кто хотел причинить боль лишь только мне. Я не мог поверить в то, что кто-то может быть таким жестоким к кому-то настолько прекрасному, как Мари. После всего пережитого мной до этого момента, я был просто шокирован новым падением — хужим из всего, что я мог себе представить.

Я не знаю, что сделал с ней Крониг, но он был старшим офицером и имел властные полномочия над всеми местными предприятиями. Это означало, что он мог вытворять в "Крумсе" всё, что ему заблагорассудится. А в отношении Мари вообще не было никаких правил, и она должна была выполнять всё, что он только ей ни прикажет. Она отказалась рассказывать мне, что там у них произошло, но она была в полном ужасе от всего этого.

Я ожидал, что следующим утром на инструктаже произойдёт ещё что-то более страшное. Но Крониг выглядел как обычно, и всё прошло нормально. Но в завершении он мимоходом бросил одно замечание, и когда наконец включили переводчик, я смог понять то, что он сказал:

— Да, я жду более лёгкого дня. У меня была бурная ночь.

Он не смотрел на меня, но он сказал это мне.

Следующие несколько недель с Мари были нелёгкими для меня. Она начала видеть во мне реальную угрозу. Она утверждала, что любит меня, и настойчиво просила держать язык за зубами, не рассказывая никому о том, что я ходил к ней, или посещал "Крумс", или что даже просто был в квартале красных фонарей. Она была права. И я никогда не смогу полностью избавиться от чувства вины за то, чему был невольной причиной.

Со временем мы смогли оставить это позади. И что это событие явилось для нас причиной быть ещё ближе. Она позволила мне начать утешать её. Она была из тех женщин, которые делают выбор в пользу того, чтобы разобравшись в ситуации, находить во всём положительные моменты, и она усвоила этот опыт, приняла его.

То, что должно было нас разлучить, только больше сблизило нас. Тогда мне казалось, что это просто лёгкий эффект от любви к кому-то, но жизнь показала мне, что это не всегда так. Более слабые отношения потерпели бы крах, и для меня это было бы так, но не у всех есть такая сила, как у Мари, справляться с невзгодами с присущим ей непобедимым оптимизмом.

20. Кавалер

Крониг продолжал гнуть свою линию. Он следил за каждым моим движением, и мне следовало быть всё время начеку.

— В твоём положении нельзя быть таким самонадеянным, — прошипел он.

Я ненавидел его за то, что он сделал с Мари. Когда он не мог видеть меня, я пристально смотрел на него, страстно желая порвать его на куски. Это было самое ужасное чувство — знать, что я ничего не могу с ним сделать. Но моё чувство ненависти к нему было огромным. Я вспоминал Перу и то, как Мануэль говаривал мне, что как всё приходит, так всё одажды и уходит.

Крониг был неумолимой силой. Со временем я почувствовал, что другие офицеры начинают разделять мнение Кронига обо мне. Я понял, что все пристально за мной следят, что вся моя жизнь в колонии Церера находится под жёстким контролем.

— Мы даже можем читать твои мысли, — с усмешкой Крониг однажды бросил мне в лицо.

Через несколько недель на утреннем рабочем совещании Крониг зачитал моё досье.

— На основании полученного отчёта можно заключить, что Героштет демонстрирует поведение кавалера. Поэтому я рекомендую подвергнуть его коррекции.

— Нет, — категорично заявил капитан. — Я не поддерживаю эту идею.

Тут в разговор вступил первый помощник:

— Даже не думайте заступаться за него на этот раз, — парировал он возражения капитана. — У Кронига на столе достаточно информации, подтверждающей это дело.

Капитан был явно расстроен:

— Я сам буду определять эффективность членов моей команды.

Крониг перечитал отчёт.

— Установлено, что у данного индивидуума имеются наклонности кавлера, и ему рекомендуется пройти коррекцию.

Офицеры начали переговариваться между собой.

— Я буду определять политику моего экипажа, — снова потребовал капитан.

— Хватит защитить свою ручную собачонку. Он начинает проявлять индивидуальное мышление, и любой другой юнит на его месте давно бы уже был откорректирован.

На что капитан ответил:

— Его рабочие показатели превосходят все ожидания, и я не допущу, чтобы они рухнули после применения этой процедуры.

Все начали возмущённо выкрикивать:

— Он не особенный.

— Вы пятнаете свою репутацию, так горячо защищая какого-то раба.

Крониг начал повышать голос, но капитан заговорил ещё громче.

— Он стал кавалером и будет подвергнут коррекции.

— Это не ваш корабль, вы — торговый офицер и не будете указывать мне...

Крониг вскочил, оттолкнув свой стул.

— Он стал кавалером! — в ужасе сказал другой офицер. — Остановитесь, что вы делаете.

— ОН СТАЛ КАВАЛЕРОМ! — с жаром выкрикнул Крониг.

Все замерли. В наступившей тишине можно было услышать падение булавки. Вначале я гордился тем, что капитан защищает меня, но теперь мне хотелось, чтобы всё это прекратилось. Я чувствовал свою вину в этом грандиозном скандале.

По правде говоря, я до сих пор не понимаю, что именно я сделал не так. Я не знал, что значит поведение кавалера, но мог это предположить. Думаю, это было связано с тем, что я наслаждался жизнью. Я был весел и всё время шутил со всеми, даже с офицерами. И, как мне кажется, я даже ходил вприпрыжку в течении нескольких дней, после моей страстной встречи с Мари. Так действует любовь. Я считал это нормальным, ведь я видел, как многие подобно мне, ведут себя точно так же. Казалось, что это помогает повысить продуктивность работы.

Но у них не было Кронига, который дышал бы им в затылок, и, я полагаю, что они, видимо, знали, когда им следует положить своё веселье на полку. И мне кажется, что и до сих пор я не понимаю, когда нужно умерить свой пыл.

Крониг взял себя в руки, а капитан с отвращением отвернулся.

— Он будет подвергнут коррекции, причём немедленно. В отчёте будут отражены результаты проведённого капитаном трёхдневного наблюдения с последующим месячным испытательным сроком.

Всё представленное Кронигом являлось неопровержимым доказательством того, что я нуждаюсь в коррекции. Поэтому, все усилия капитана были тщетны, и он это знал.

Затем перешли к рассмотрению следующего вопроса и утренний инструктаж был закончен. Капитан вёл себя так, как будто ничего особенного не произошло, и все разошлись по своим рабочим местам.

В конце дня, когда все задания были выполнены и мы причалили, меня припроводили к доктору. Всё это время меня не покидало чувство страха, это было слишком реально и произошло слишком быстро. Когда я вошёл в крошечный кабинет в учебном корпусе, там был старший исполнительный врач. Взглянув на меня, по-началу, с неприязнью, он велел мне войти и точно исполнять все его указания. Первым его приказом мне было сесть, который он тут же и подкрепил секундным ударом током через мой ошейник — просто чтобы дать мне понять, что он может это сделать. Я сказал ему, что нервничаю, но буду сотрудничать. Его поведение сразу изменилось, как только я это произнёс, и он, казалось, ослабил бдительность.

— Что ж, я вижу, что ты сделал, чтобы попасть сюда. У меня есть полный отчёт. Но ты едва ли являешься тем, кому это действительно необходимо.

Я спросил его:

— Вы часто это делаете?

Он рассмеялся и утвердительно кивнул головой.

— Да. Некоторые рабы являются обычными преступниками, и их врождённые наклонности возвращаются после многих проведённых сеансов. От дефектов личности, передающихся из поколения в поколение на генетическом уровне, нет средств. Мы получаем рабов уж точно не из сливок общества, подобно тебе.

Я хотел было продолжать задавать вопросы, чтобы отсрочить наступление неизбежного, но мне ничего не приходило на ум. Я был в ужасе. Я понимал, что даже не стоит и надеяться на то, что это будет чем-то таким лёгким и незначительным, иначе капитан не стал бы устраивать такой переполох.

Доктор привязал меня к столу, побрил голову, подсоединил электроды ЭКГ, вколол какое-то вещество, а затем поставил передо мной киноэкран. Как только на экране появилась картинка, в меня через электроды вонзились иглы, через которые я всё время получал удары электрическим током. Экран показывал в основном статику, но время от времени на нём появлялись кадры с насекомыми, ползающими по людям, и поедающими их. Кровавые, жуткие образы.

Через некоторое время я почувствовал этих насекомых на себе, и я как будто раскололся. Наступал такой момент, когда я уже больше не мог это выносить, и я был не в состоянии прекратить это. Я дошёл до состояния полной капитуляции, как тогда в клетке в Иниокерне, когда я полностью сдался. И это просто продолжалось. Потом боль уходила, а вместо неё возникало ощущение сна. И в этот момент всё прекращалось. Он проверял мои глаза, иногда вытирал мне лицо от соплей и слёз, а потом начинал всё сначала. И мне требовалось всё меньше и меньше времени на то, чтобы дойти до точки срыва, но каждый раз мне было всё так же страшно переступать эту черту.

Сеансы занимали около шести часов, и в течении недели у меня было два или три таких сеанса подряд. Каждый вечер я возвращался в свою комнату, и я не должен был появляться на службе до полного окончания процесса. Вместо этого я каждое утро приходил в кабинет доктора. У меня не было никакого желания посещать Мари в то время. После каждого такого сеанса я находился в полном оцепенении. Я помню, как ходил, не осознавая, что происходит вокруг. Я был поражён тем, насколько эффективным было этот метод по сравнению с тем контролем над сознанием, которому меня подвергали до того. Это был чистый, концентрированный ментальный контроль. Абсолютная слитность с травмой. Совершенство.

По завершении курса доктор бросил мне небрежно:

— Ну вот, теперь всё закончено, ты можешь идти. И я не думаю, что увижу тебя здесь снова.

После проведённой коррекции я стал бояться собственной тени. Я подвергал сомнению каждое своё действие, находясь в постоянном страхе. Я всё время спрашивал у других: "Что мне делать?", или просил помочь мне принять решение относительно чего-либо. Даже такие незначительные действия, как ввод данных в мой рабочий компьютер давались мне с большим трудом. Это было ужасно. Всё, что мне предлагали сделать, вызывало у меня ответную реакцию страха.

Не знаю, сколько после этого прошло времени, может быть неделя или две, но как-то один из ребят отсека "С" пришёл на мой пост поговорить со мной. У него не было прозвища, все его просто называли по номеру. Это было что-то вроде 572. И, судя по всему, у него тоже была подружка в квартале красных фонарей. Не в "Крумсе", а в каком-то другом подобном заведении. Там все девушки знали друг друга. Он сказал мне:

— Привет, как твои дела, мужик? Мы все наслышаны о твоём лечении.

Я лишь взглянул на него пустыми глазами, пробормотав:

— Я в порядке.

Затем он принялся объяснять мне, как его девушка сказала ему о том, что Мари спрашивала обо мне, говоря при этом, что по-прежнему меня любит, и просила навестить её, когда мне станет лучше.

В тот момент я был полностью эмоционально опустошён. Я забыл, что был влюблён в кого-то. Мои воспоминания об этом были, за неимением лучшего выражения, размытыми, а чувство любви при этом исказилось, приняв вид какой-то малозначительной вещи.

— Спасибо за сообщение, — сказал я, больше не обращая на него внимания. Я просто вернулся к своей работе.

Но теперь по ходу дня я начал всё чаще и чаще думать о Мари.

Я спросил у своего сослуживца по прозвищу Рено, что мне делать. Он был моим ближайшем приятелем на корабле, в основном потому, что мы находились с ним бок о бок в течении всего рабочего дня. Он всё время повторял мне, какой же я несчастный и что ему жаль меня за то, что они сделали со мной. И что я стал бледной тенью самого себя. Он так же добавил при этом, что, несмотря ни на что, мне следует, всё же, навестить её и попытаться вспомнить себя такого, каким я был до этих процедур.

Я отчаянно трусил в первые несколько дней. Я выходил из корабля, шёл к остановке поездов, а потом просто стоял и смотрел на то, как они уходят, провожая их взглядом. Один поезд доставил бы меня к казарме, другой — к торговому окну, где я мог бы получить деньги для покупки билета на поезд до "Крумса". Я просто стоял там в нерешительности и смотрел на то, как поезда приходят и уходят, пока охрана не начинала кричать мне, чтобы я, наконец, убирался отсюда. Что ж, тогда я уезжал в казарму.

Через три дня после того, как Рено спросил меня, не ходил ли я к Мари, он начал злиться на меня. Я же всегда отвечал ему при этом:

— Ну, я даже не знаю, работает ли она. Раньше мы согласовывали наши графики. Она может быть там или не там, поэтому мне не хочется терять время и деньги.

Наконец он бросил это дело. Ему надоело всё время спрашивать меня, ходил ли я к ней.

Одним утром я как-то сказал ему:

— Ты не будешь говорить мне, чтобы я поехал в "Крумс"?

В глубине души я очень хотел увидеть Мари, и нуждался в помощи, потому что я был сковыван страхом принять неверное решение.

Он же ответил просто:

— Нет.

И всё.

На следующий день после стыковки Рено с 572-м и ждал меня у выхода с корабля:

— Сейчас ты едешь с ним. Вот тебе деньги на билет, вернёшь мне их позже.

Я не показывал вида, но я был счастлив от того, что кто-то сделал выбор за меня.

Когда мы подошли ко входу в "Крумс", 572-й остановился:

— Ну, вот... Дальше я с тобой не пойду. С меня здесь возьмут деньги за вход, а ты пройдёшь бесплатно. Уже по одной этой причине ты должен быть счастлив, что не находишься в казарме, занятый стиркой. Так что просто иди и расслабься, она там. Я проверил. Удачи.

Я вошёл и сел. Меня охватило оцепенение. Я чувствовал свою близость с этим местом, но при этом был как-то совершенно отстранён. У меня началась паническая атака — мне стало казаться, что я делаю что-то не так, и что у меня теперь будут серьёзные проблемы.

Тут подбежала Линн и обняла меня:

— ГЕРРИ! Что же они сделали с тобой? Не двигайся!

И она побежала искать Мари. К счастью, в "Крумсе" было немноголюдно — там сидело всего несколько человек.

Наконец появилась Мари, она сразу бросилась ко мне, обнимая. И она не стала расспрашивала меня ни о чём. Она всё знала. Я ощущал её поддержку и помощь.

— Не волнуйся, у тебя всё пройдёт, вот увидишь. Другие благополучно пережили это, — заверила она меня.

Я не мог поверить в то, что услышал.

— В самом деле? Как ты можешь это знать?

Затем Мари и Линн поговорили между собой, после чего Линн куда-то ушла.

— Она принесёт тебе выпить, поверь мне — это помогает. Со временем всё то, что они сделали с тобой спадёт, и ты станешь более похожим на себя.

Я спросил:

— Ты хочешь сказать, что я теперь не похож на себя?

Она рассмеялась:

— О да.

Вернулась Линн с напитком для меня. И они обе одновременно сказали:

— Выпей это!

Оглядываясь назад, могу сказать, что это был первый алкогольный напиток в моей жизни. Мне это было не очень интересно, и я не мог понять, как алкоголь может мне помочь. Мари же объяснила мне, что в "Крумс" приходили другие люди, которых также подвергали этому лечению. И они начинали чувствовать себя гораздо лучше после употребления алкоголя.

И когда я влил спиртное в себя, это оказалось правдой. Я действительно почувствовал себя намного лучше. Это выглядело так, будто страх ушёл, а его место во мне заняло чувство умиротворения и комфорта. Я попросил ещё дозу, и мне сделали одолжение, позволив выпить ещё одну рюмку. И на этом было всё.

Я бы мог купить себе ещё, если бы у меня были с собой деньги, но в этот раз я не ходил к кассовому окну. У меня была лишь только минимальная сумма на проезд, взятая в долг у ребят из нашей команды.

Мари сделала обход и вернулась, чтобы посидеть со мной. Я сказал ей, что чувствую себя лучше и что мне очень жаль, что нам пришлось пройти через всё это. У меня был реальный момент, когда всё прежнее как бы вернулось ко мне снова, все былые эмоции и чувства. Но тут же на меня навалился и страх.

Я стал рыдать, а она лишь крепче обняла меня, не позволяя мне ничего говорить, и повторяя снова и снова, что теперь у нас всё будет хорошо. В тот момент мы не были любовниками — она была как будто моей ласковой мамой, а я — её маленьким сыном.

Эта ночь стала началом моего восстановления после всего пережитого. Страх и нерешительность остались со мной навсегда, но со временем они ослабли и притупились. Просто впитать в себя эмоции нашей беседы с Мари, держа это в качестве якоря — вот что мне было нужно, чтобы запустить весь этот процесс.

Крониг был весьма доволен получить то, что хотел. Что же до меня, то я обычно просто игнорировал его на наших утренних совещаниях. Всё моё существо было омрачено подсознательным страхом, пронизывающим всё, что я делал. И он, без сомнения, был в восторге от этого. Я вообще думаю, что после меня он переключился на кого-то другого, потому что теперь я пропал с его радара.

21. Понижение в должности

Там всегда говорили о Плеядах. Не только на Церере, но и везде. Это было синонимом выражения "заткнись, не говори об этом".

— Откуда эти ящики? — спрашивал я, к примеру.

— С Плеяд, грузите их и валите отсюда нахрен, — мог ответить с сарказмом офицер.

Когда кто-нибудь спрашивал, куда мы отправляемся на задание, ответ всегда был таков: "Мы летим на Плеяды".

Мы знали, что существа в системе Плеяд чрезвычайно развиты — как в культурном, так и в техническом плане. И гораздо больше, чем жители колонии Церера. Но нам всегда говорили, что нас туда не пускают.

Звёздное скопление Плеяды находится на расстоянии около четырёхсот сорока четырёх световых лет от Солнца и является одним из ближайших к Земле открытых скоплений. Его можно видеть на ночном небе большую часть года и, таким образом, это звёздное скопление относительно известно жителям Земли. О Плеядах и на Церере тоже хорошо известно. Нам говорили, что там сотни тысяч звёзд и тысячи цивилизаций, и что ни одна из них не желает иметь никаких дел с корпорацией "Колония Церера".

Однажды было сообщение, что в Колонию Церера прибыли представители Плеяд. Они просили предоставить им фармацевтические препараты для борьбы с болезнью, поразившей одну из тех цивилизаций, которые они курируют.

Это была крупная сделка, и Колония Церера предлагала им всё что только можно, в обмен на секретные технологии. Наш капитан, который так упорно боролся за право провести эту сделку, был в восторге, узнав, что именно нашему кораблю было поручено посетить Плеяды. Это войдёт в историю: "Первое торговое соглашение, которое компания "Колония Церера" заключила с представителями системы Плеяд". Поистине грандиозное событие.

Когда пришло время отправляться, корабль "Макс фон Лауэ" был забит до отказа. Я помню, как вернувшись на свой пост с кофе, я обнаружил, что даже всё моё место было занято грузом. Мы совершали к Плеядам по три-четыре рейса в день.

Во время полётов к Плеядам я впервые столкнулся с тем, кого в колонии Церера называют ультра-человеком. У них там существует своя система критериев оценки уровня развития разных видов человека. К примеру, такие термины, как "бета-человек" или "сверх-человек". Так вот, однажды утром я сел в поезд и увидел её. Она не была обычным существом — её можно было бы назвать существом шестой плотности, то есть чрезвычайно развитым. Она была тёмно-синего цвета, с луковицеобразной головой, "серое" существо женского пола. У неё было по три пальца на каждой руке и по три пальца на каждой ноге, а рост составлял все четырнадцать футов. Она была настолько высокой, что ей пришлось лечь на сиденье поезда. На ней было длинное шёлковое платье и сандалии. Когда я взглянул на неё, то в воздухе возник мерцающий 3D-эффект. Его создавали украшения, которые она носила.

Я сидел, совершенно потрясённый этим женским существом— она была прекрасна. Я не мог отвести от неё глаз.

"Ты могла бы мне помочь, — думал я, глядя на неё. — Ты могла бы помочь мне выбраться из этой ситуации".

Она повернулась, взглянула на меня и улыбнулась. Клянусь, я будто встретился с единорогом, это было просто что-то неописуемое! Было большой честью уже одно то, что она вообще обратила на меня внимание.

— Эй! — услышал я чей-то окрик из глубины вагона.

Я обернулся. На меня смотрел офицер.

— Ты не должен общаться с ними!

— Да, сэр, — быстро ответил я, пробираясь в заднюю часть поезда. — Простите, сэр.

Я знал, что она была способна исцелить меня, избавив от всех тех мучительных проблем, которые сопровождали меня после перенесённой коррекции. Она каким-то образом наполнила меня надеждой, которую я не чувствовал уже давно.

Мы продолжали выполнять ежедневные транспортировочные миссии на одну из планет в Плеядах. Когда мы приземлились, то оказались среди густого тропического леса на посадочной площадке, сложенной из бесшовных мегалитических каменных плит, идеально уложенных и шириной не менее мили. Мы доставили груз на эту площадку, затем командный состав пошёл по каменной дороге к пирамидам, что виднелись в отдалении. Там они встречались с другими существами, чтобы сверить список заказа с тем товаром, что был доставлен в этот день.

Существа планеты Плеяд выбирали по именам офицеров из командного состава, которым разрешалось встречаться с ними (и тех, кому было запрещено). Они буквально просканировали нас на входе в атмосферу планеты и решили, кто "пригоден" для встреч. По списку сканирования определялось, кто может высадиться вместе с грузом, а кому следует оставаться на борту корабля.

Всё наше рабочее время было полностью посвящено выполнения лишь этого торгового соглашения. Обычно, при нормальных обстоятельствах, мы высаживались на одной планете, затем отправлялись на другую, потом, возможно, совершали пару внутренних рейсов по Солнечной системе. Но теперь мы забрасывали сюда товары в течение шести недель подряд. И мы продолжали перевозить для них огромное количество грузов. На этом этапе мы возвращались назад пустыми, не загружаясь ничем взамен.

Мы продолжали возить грузы по несколько раз в день, пока в один момент сделка не была отменена. Мы, как обычно, прибыли с грузом, но вся площадка здесь оказалась пустой. Всё что мы до того завезли бесследно исчезло, базы не было, и только лишь пирамиды остались. Вокруг не было ни души. Нас ограбили. Они ничего не оставили нам взамен всей той массы товара, что мы им сюда завезли.

Вскоре после этого, на одном утреннем инструктаже меня назначили в миссию на Юпитер. Это было связано с тем, что произошло на той планете в Плеядах.

— Ты летишь с нами, — сообщил мне старший офицер. — Ты будешь там нужен.

— Но я же больше не участвую в выездных миссиях! — ответил я.

— Никаких возражений, — офицер был твёрд. — Было приказано всем. Ты должен лететь.

Мы вошли в один из темпоральных пузырей, окружающих Юпитер, где, как я узнал, находилась база Драко. Эта база была "домом" для этого вида существ в нашей Солнечной системе. Она была сделана из коричневой и чёрной стали с придатками, отходящими от центрального купола. Мы пошли на швартовку вдоль одного из них. Вокруг базы не было звёзд. Всё было просто чёрным. Мы вывели наш корабль в центальную часть. Внутри нас ждал рептилоид семи футов роста со змеиным лицом. Он был облачён в длинную мантию.

— Вы пойдёте со мной, — с силой телепатически произнёс он, сопровождая нас на пути из холла.

Резкость его тона говорила о том, что нас ждут большие неприятности. В общем говоря, мы чувствовали себя детьми, которых ведут по коридору. Смотровые окна находились на высоте около десяти футов от земли, и это заставляло нас чувствовать себя маленькими и незначительными. Полы были эпоксидно-красного цвета, и было очевидно, что коридор был сделан для существ ростом не менее четырнадцати футов.

На протяжении всего пути Крониг шёл рядом со мной.

— Знаешь, зачем мы взяли тебя сюда? Чтобы ты умер, — сказал он мне.

— Ты — наполнитель, запасная прокладка, которой пожертвуют, если что-то пойдёт не так.

Это напугало меня до чёртиков. Я знал, что он так и сделает.

Рептилоид остановился перед дверью.

— Вы не пойдёте с нами? — посмотрел на него один из наших офицеров.

— Нет, все другие останутся здесь — только вы трое, — ответил он, обращаясь к капитану корабля, корветтен-капитану Кронигу и следующему по рангу старшему офицеру.

Все остальные из нашей команды остались снаружи. Мы стояли у дверей, пребывая в полной готовности. Мы могли слышать их разговор, так как переводчики были включены.

— У них есть мечи, — произнёс один из офицеров.

Было понятно, что они боятся рептилий Драко. Когда двери полностью закрылись, мы уже не могли ничего слышать из их разговора.

Примерно через тридцать минут двери отворились и два офицера вывели капитана, которого я никогда не видел таким дезориентированным и жалким, с текущими из носа соплями. Он обмочился и истерически рыдал, и выглядел так, будто его избили. Он был в полной прострации, и было ясно, что у него случился нервный срыв.

— Быстро все на корабль! — кричали в спешке офицеры. — Сейчас же!

И мы побежали к кораблю так быстро, как только могли. Я и так был весьма напуган, но когда наш капитан, такой сильный и волевой человек, предстал нам в столь сломленным и жалком виде — это зрелище потрясло меня до глубины души.

По сути, Колония Церера управлялась этой группой Драко-рептилий. И по их пронятиям, принадлежащая им собственность была похищена Плеядеанцами.

Когда мы вернулись, то капитан взял отпуск примерно на неделю. В течение этого времени "Макс фон Лауэ" простаивал, и экипаж не выполнял никаких миссий. Когда же наконец капитан вернулся, он уже не был похож на себя прежнего. Он собрал нас на утренний инструктаж по выполнению задания.

— С этого момента вам приказано взять дело в свои руки, чтобы такого больше не произошло, — сообщил нам капитан. — Мы допустили потерю большого количества материала, и если это ещё раз повторится, то нам грозит более жёсткое дисциплинарное взыскание, чем то, которое мы уже получили.

Капитан никогда не входил в подробности произошедшего, но на наших собраниях уже ничто не было прежним. Все разговоры велись вновь только на немецком языке, и никто из нас не понимал, о чём говорят между собой старшие офицеры. Иногда кто-то повышал свой голос в разговоре с другими офицерами, капитан же просто сидел с пустыми глазами, молча уставившись в стол. Раньше он был увлечённым, всё время смотрел на собеседника, часто смеялся, теперь же он был совершенно другим.

Наступил момент, когда я осознал, что очень скоро поеду домой. Служить мне оставалось около восьми месяцев, приближался конец моего двадцатилетнего срока службы.

Несколько дней спустя, мы глубокой ночью отправились на Диего-Гарсиа, чтобы встретиться там с русским кораблём. Большинство ребят в грузовом отсеке думали, что это обычное дело, но я-то знал, что это не так, поскольку присутствовал на совещаниях.

Когда мы прибыли на Диего-Гарсиа, то среди грузчиков ходила такая шутка: "Мы заберём русский груз с китайского судна на американской авиабазе с итальянским именем и испанским фамилией в Индийском океане для немецкой колонии".

Мы забрали груз с русского судна, отправив его прямиком в отсек "C". Что бы это ни было, оно было очень тяжёлым. Груз был полностью покрыт брезентом, но можно было разобрать, что это круглые предметы типа барабанов высотой тридцать футов и шириной около двенадцати футов. После этой погрузки я получил дополнительные три дня отдыха.

"Крумс" был чрезмерно загружен во время моих посещений, и мне никак не удавалось встретиться с Мари. Каждый раз, когда я туда заходил, в заведении было столько народу, что люди садились за мой стол, и я уже не мог там больше оставаться. Так я приходил три или четыре раза и каждый раз она была занята.

Однажды я столкнулся там с Линн и смог крепко её обнять, прежде чем она снова вернулась к работе.

— Передай Мари мой привет!

Она улыбнулась:

— Обязательно передам!

У них там был какой-то празник, что-то вроде Октоберфеста — девушки были в корсетах, и одеты во всё зелёное. Тогда я ещё не знал, но это был мой последний визит в "Крумс". Для меня там было слишком много народу, и я совершенно не хотел присоединяться к их празднику. Я планировал вернуться позже, когда там всё уляжется. Эта идея не покидала меня вплоть до самого конца моего срока.

В следующий раз, когда я вернулся на работу в ангар, там раздавали листовки и брошюры о радиационных протоколах.

— Раздай это своим ребятам, — сказал работник.

Я просмотрел эту информацию. Там было повторение уже пройденного мной курса. Мы с коллегами стали думать, что же там такое происходит. Всё это было необычно. Затем нас вызвали на инструктаж к начальству.

— Поскольку вы единственные, кто сертифицирован на вашей стороне отсека для использования старых кристаллических кранов, ваша система была адаптирована под расмещение ракетной кассеты, — сказал офицер. — Итак, когда поступит приказ, ракеты должны быть выставлены из бокового отсека на кранах, а затем, когда одна ракета будет выпущена, вы получите приказ перевернуть кассету.

Я был ошарашен:

— Что?

— Не волнуйтесь, — заверил меня офицер. — Мы вернёмся на ту планету Плеяд и устроим им демонстрацию силы. Посмотрим, будут ли они честны и не захотят ли выполнить свою часть сделки.

— Зачем мы вообще возимся с этими старыми земными ядерными ракетами? — заговорил рядом со мной другой офицер. — Ведь, даже малыми ракетами мы сможем сделать это гораздо лучше.

На что капитан ответил:

— Потому что мы и так уже потеряли слишком много материала. Мы не можем тратить на это больше ресурса, чем нужно. — Нам приказано использовать дешёвое оружие.

В экипаже поднялась волна ропота. Все, кого я знал, восхищались существами из системы Плеяд. Это были жители четвёртой-пятой плотности, очень миролюбивые. Все, с кем я разговаривал — не менее двадцати человек, — клялись, что откажутся стрелять по этой планете.

Я высказал свои опасения высшему начальству:

— Все в экипаже обеспокоины, и никто не хочет в этом участвовать.

— Не волнуйтесь, — сказал мне один из офицеров. — Это не ваше дело, думать об этом. Будет просто демонстрация силы. Так делается бизнес.

Мы вернулись на планету плеядеанцев, и чувствовалось, что вся эта дрянь готова вот-вот обрушиться вниз. Инженеры установили стену за краном в грузовом отсеке, и почти сразу же, как только мы вошли в атмосферу планеты, был произведён пуск ракет. Это было оглушительно громко. Я был совершенно потрясён этим. Когда я получил приказ повернуть кассету, я не стал этого делать — я пребывал в нерешительности и просто бездействовал. Отчасти потому, что я был в шоке, а отчасти потому, что вина массового убийства лежет на мои плечи тяжёлым грузом. Это был мой способ воздержаться от участия в том, с чем я был не согласен: в обстреле людей ядерными ракетами. Я не мог не думать о том, сколько людей может при этом погибнуть. Я полагал, что и другие члены экипажа присоединятся к этому в знак протеста. Но, похоже, так сделал лишь один только я.

Вдруг я получил удар током через ошейник, и включилась программа подчинения. Я лишился воли.

— Быстро переверни кассету! — прозвучал приказ.

Я перевернул её, и все шесть ракет ушли в цель. После этого меня ещё некоторое время продолжали бить током. Я же просто лежал на полу.

Когда мы вернулись на Колонию Церера, меня сразу же понизили в должности, сообщив при этом, что я буду немедленно подвергнут дисциплинарному взысканию. Меня лишили той небольшой должности, которую я успел получить к тому времени, но при этом обязали делать прежнюю работу. После того как я заканчивал выполнение своих дневных дел, мне предстояла ещё одна смена по распаковке коробок. Я потерял свой счёт в банке и все те деньги, что на нём были, и не мог уже больше никуда поехать на поезде. Я был вынужден трудиться по шестнадцать часов в день, вплоть до самого конца моего пребывания в Колонии Церера. И я больше не присутствовал ни на одном утреннем рабочем совещании. Для меня всё было кончено.

В добавок ко всему, мне следовало посещать занятия в классе, что ещё больше удлинило мой день. Само содержанеие этих тренингов было совершенно глупым — это была просто ещё одна форма наказания. Но это мероприятие было обязательным, и я не мог от него отказаться.

У меня был настолько плотный график, что в "Крумс" было уже не попасть, и я был просто уничтожен. Я хотел связаться с Мари через какго-нибудь приятеля, чтобы сообщить ей, что со мной произошло, и постоянно думал о том, как мне выкрутится из этого положения. Я даже просил у друзей денег.

— Куда ты пойдёшь? — говорили они мне. — У тебя всего пара часов, ты же не успеешь вовремя вернуться назад!

Мой день был настолько перегружен — и это было сделано специально — что не оставалось времени ни на что, даже на отдых. В конце своей поздней смены я шёл из ангара к гигантскому лифту с группой ребят, которые тоже были на занятиях. Они были из состава командного мостика корабля "Макс фон Лауэ". Каждый раз, когда я входил в лифт, там были всегда две девушки. Помню, одну из них звали Ники, и она всегда говорила людям то, о чём она думает. Она очень нуждалась в участии. Мне оставалось ехать ещё семь уровней, когда другие парни уже повыходили из лифта. Однажды между девушками возник какой-то спор. Подруга, которая была повыше ростом, стала злиться на Ники.

— С меня довольно! — крикнула она. — Я больше никогда не буду с тобой разговаривать! — Остановила лифт на ближайшем уровне и вышла.

Когда двери закрылись, остались только мы с Ники. И она вдруг заплакала, повернулась и посмотрела на меня. Тогда я обнял её. Без слов, без лишних разговоров, просто прижал её крепко к себе. Она вышла из лифта, и на следующий день её бывшая подруга даже не поехала с нами. Когда лифт наконец опустел, Ники повернулась ко мне.

— Спасибо, — сказала она.

— Я знаю о тебе. У тебя была подружка. И твоё время почти истекло.

— Да, именно так.

В течение следующих нескольких дней, оставаясь наедине в лифте, мы с Ники много разговаривали. В конце концов, она пригласила меня к себе.

— Я не могу прийти, — сказал я, — у меня нет денег.

Я дам тебе денег.

И тогда Ники дала мне денег на дорогу, чтобы я мог навестить её на квартире, которая размещалась в самом низу планеты Церера. Изначально немцы обнаружили здесь целую систему пещер с треугольными каменными дверями, которые должны были весить многие тонны. Эти свободные пространства были довольно большими, и их впоследствии приспособили под жильё.

Дорога на поезде занимала десять минут, а затем ещё тридцать минут спуска на лифте. Мне так и не удалось достичь дна лифта, а спускался я на нём вниз на несколько миль. Каждая площадка лифта соединялась подиумом с этажами, на которых и размещались квартиры.

Что бы ни обитало на Колонии Цереры раньше, оно могло либо летать, либо было каким-то водным видом. Согласно городской легенде, эти огромные полости внутри планеты были когда-то заполнены водой.

Я часто приходил на квартиру к Ники, и проводил там с ней время. Тогда я почти не спал. Вскоре мы стали любовниками. Я по-прежнему был безумно влюблён в Мари, но не чувствовал за собой вины, я рассуждал так: ну, она же всё время занимается сексом со многими другими, почему же я не могу? Оглядываясь назад, я могу сказать, что так работает механизм эмоциональной защиты.

У нас с Ники не было глубокой душевной связи. Но она была очень красива, и мы испытывали большое взаимное физическое влечение. Когда мы заканчивали интимную близость, её обычные слова ко мне были: "Не говори мне ничего" или "Просто тихо лежи". Но мы оба заполняли ту пустоту, что образовалась на тот момент в нашей жизни, и мы оба нуждались друг в друге. Так продолжалось в течении месяца. Потом Ники перестала давать мне деньги, она не хотела меня больше видеть. Мне снова захотелось к Мари. Мне очень не хватало её.

22. Возвращение

И вот наступил этот день, время моего пребывания в Колонии Церера закончилось. Я шёл к кораблю на утреннюю смену, когда меня остановил офицер грузового отсека:

— Сегодня твой день, — сказал он мне. — Ты пойдёшь со мной.

Так мы прошли добрых тридцать минут от большого ангара к малым.

— Знаешь, ты, в общем-то, был хорошим парнем. Ты нам нравился. Вплоть до самого конца, — подытожил он.

— Не твоё это было дело вмешиваться, абсолютно не твоё. Вы там совершенно не знали, что в действительности происходит — мы же могли просто делать предупредительные выстрелы в воздух! Ты понятия не имел, куда мы тогда стреляли, и это было не тебе решать. Твои действия могли стоить людям жизни. Надеюсь, ты извлечёшь урок из всего этого.

— Ну, если вас это утешит, — ответил я, — я всё это потом вспомню.

— Даже и не думай! — воскликнул офицер. — Ты не сможешь ничего вспомнишь. Большую часть времени ты выделялся на фоне своих коллег, поэтому ты и попал в программу отбора. Но не волнуйся — мы будем наблюдать за твоими детьми. Твои потомки могут претендовать на то, чтобы стать персоналом колонии Церера. Забудь обо всём этом, возвращайтесь к своей маленькой земной жизни, женись на хорошей немецкой девушке. И не пытайся принимать серьёзные решения.

Пройдя по коридору мы вышли на металлический подиум, который подвёл нас к одному из старых хромированных дисков.

— Не волнуйся о капитане, — сказал он. — Возвращайся к своей жизни и забудь о всех нас.

Путь по подиуму к двери корабля был для меня сокрушительным. Во мне ещё теплилась надежда, что я смогу в последний раз увидеться с Мари. Будто каким-то магическим образом мне подарят поездку к ней. Но я уходил отсюда навсегда, и осознание реальности этого факта вдруг пронзила меня, и я остановился на полпути. Я был абсолютно раздавлен горем.

Кто-то от двери диска крикнул:

— Давай заходи, не тормози.

Я прервал, наконец, свои размышления и вошёл. Моторный отсек внутри диска был закрыт каким-то чёрным кожухом, я прошёл мимо него влево, где оказался у лестницы, ведущей на верхнюю палубу. Слева от лестницы и немного ниже находилась кабина, в которой сидели два пилота — рептилоид и человек.

— Добро пожаловать на борт, — сказали они. — Не пытайся создавать нам каких-либо проблем — просто поднимайся наверх и садись рядом с остальными. Мы доставим вас на Луну. Наш полёт займёт приблизительно шесть часов.

Я поднялся по лестнице в круглую комнату со встроенным округлым диваном и совершенно отвратительным ковром. Там уже находилось пять человек, и мне сказали, что мы ждём остальных. Вообще-то, это был первый раз, когда я увидел чернокожего в Колонии Церера.

— Не разговаривай со мной, ты вонючий ублюдок, — прорычал чернокожий рептилоиду. — Да, я это тебе, кусок ты дерьма!

Меня удивило то, насколько грубо он обращался к этому пилоту-рептилоиду.

— Эй, парень, — вмешался я. — Остынь немного, они же ещё должны вернуть нас обратно!

— О, правда, и что же они будут делать, а? — выдал чернокожий. — Сейчас они ни черта не смогут нам сделать. У них жёсткий тайминг нашего пути, и в запасе нет ни секунды. Что они станут делать, а, посадят нас в тюрьму? Они должны доставить нас обратно и вернуть к прежней жизни, и при этом выдержать сроки с точностью до пяти минут. У них нет времени, чтобы наказать меня, поэтому, чёрт его дери, я могу делать и говорить всё, что захочу.

Он повернулся, и снова посмотрел на пилотов:

— Разве не так, вы, тупые драные морды?

Наконец, он и все остальные расселись. Нас было восемь или девять человек, в этой поездке на Луну. В пути ничего интересного не произошло, это был обычный скучный полёт. Я вдруг поймал себя на том, что нервно расхаживаю взад-вперёд, в то время как все другие сидят расслабленно, наслаждаясь комфортом. Единственно, о чём я мог тогда думать, — это о Мари. Я отчаянно хотел её увидеть. Меня убивало то, что я не смог с ней проститься.

Я никогда её не забуду. И когда-нибудь найду её. Я буду помнить всё это. Я вспомню, я вспомню, я вспомню, я вспомню, я вспомню. Все эти долгие часы пути я твердил эти слова как молитву. Они повторялись в моей голове снова и снова. Медиум сказал мне тогда, что я смогу найти одну из трёх... Одну из трёх... Я хранил эти слова в душе, будто от них зависела моя жизнь.

Наконец, мы прибыли на Луну. Нас отвели в ту часть базы, которую я раньше никогда не видел. Там нас сразу приняли деловитые серые, построили в шеренгу и под охраной доставили в медицинский процедурный отсек. Я верил в свою удачу.

— Это не сработает, я вспомню всё, — выпалил я. — Вот увидите.

— Можешь об этом не беспокоиться, — ответил мне один из высоких серых. — Мы должны произвести тщательную оценку. Ложись на стол.

— Нет! — ответил я. — И что же вы будете теперь делать?

Этот серый посмотрел на меня. Он не имел представления о том, что же ему теперь следует делать. Он был настолько ошеломлён и растерян, что обратился за помощью к двум другим своим коллегам.

— Ты должен сотрудничать с нами, иначе процесс может пойти не так как нужно, и ты станешь инвалидом, — последовало разъяснение от серого. — А если что, то мы тебя просто ликвидируем. Поэтому, пожалуйста, занимай место на столе.

Я сделал то, что они просили, лёг на стол, но оставался непреклонен:

— Я всё равно буду помнить всё это. Вы не сможете стереть мою память.

И они отвезли меня в другую комнату, пожую видом на аркаду с игровыми автоматами. Началась серия инъекций. Они всё время сообщали нам о текущих действиях. Вот делаем инъекцию для забывания лиц, теперь включаем мигающий гипнотический свет, запускаем фильм с чередой картинок, это заставит тебя забыть ещё больше лиц. Затем последовала томография мозга, чтобы проверить, насколько успешны были их усилия.

— Ну, это всё не имеет значения, — сказал я серому, — потому что я всё равно буду вас помнить.

Меня прокатили вокруг шести или около того различных стендов этой аркады, каждый со своим процессом стирания памяти. Помню, в одном из таких процессов использовался образ "летающего корабля" из Питера Пэна, чтобы всякий раз, при моей попытке вспомнить какой-либо корабль, мой мозг рисовал бы мне вместо него летающий корабль Питера Пэна. Я смеялся над тем, как глупо всё это выглядело.

— Вы реально думаете, что я буду вспоминать, что видел корабль Питера Пэна? — рассмеялся я. — Это так нелепо, за какого же идиота вы меня держите!

После процедуры стирания памяти меня отвезли в хирургический кабинет, где они продолжили надо мной работать, сопровождаемые постоянными ругательствами с моей стороны. В итоге чего, они были вынуждены позвать рептилоида, на тот случай, если я начну вдруг буянить, и что-то там натворю. Он бы со мной вмиг разобрался. Кажется, во время этой операции у меня что-то там удаляли, но что именно, я не знаю. Я слышал лищь, как они бросали какие-то мелкие предметы в медицинский лоток.

Затем они прикрутили меня к столу и посмотрели сверху вниз:

— Ты пробудешь здесь несколько недель, — сказали мне. — В это время нельзя двигать позвоночником. Если это делать, то могут возникнуть непоправимые последствия.

Затем мне ввели обездвиживающие мышечные релаксанты, так что я всё равно не мог двигаться. Моё тело было покрыто мягкой чёрной пеной, а в руку был вставлена питательная трубка. В меня вставили ещё несколько других трубок для обеспечения нормального функционирования организма. Мышечные релаксанты вводились регулярно — наверное, каждый день, чтобы не позволять мышцам двигаться. Они приходили, телепатически здоровались со мной, а затем приступали к работе.

— Как долго это будет продолжаться? — постоянно спрашивал я их.

— Не беспокойся об этом, — отмахнулся от меня высокий серый. — Я уверен, ты бы любил вспоминать эту часть своей жизни.

Я потерял всякое ощущение времени. Могли пройти недели. Моё желание пошевелиться было просто неописуемым. Через некоторое время мне перестали делать уколы, но я по-прежнему не мог двигаться. В конце концов, они сняли чёрную пену, окружавшую моё тело, а затем переместили меня на каталку.

— Ну, и что же будет дальше? — поинтересовался я, глядя на то, как они вкатывают меня в большую трубу.

Мне никто не ответил. Внезапно в трубе вспыхнул яркий фиолетовый свет, и я помню ту боль, которая, возникнув в ногах, начала заполнять всё моё тело. Она ощущалась как область пульсации размером с мяч для гольфа. Мне казалось, будто меня сжигают заживо, боль была невероятно мучительной.

Когда я очнулся, то обнаружил себя на другом столе. Моему телу было десять лет. Меня окружали серые, высокий белый и рептилоид. Мы находились в ярко освещённой хирургической комнате. Но на этот раз я знал, что я — это я. Я снова был своим земным "я", то есть, десятилетним мальчиком из 1980-х годов. И я не имел представления о том, что вокруг меня происходит.

Они смотрели на меня.

— Что ты помнишь? — спросил один из них. — Ты помнишь, откуда ты сейчас пришёл?

— Из своего дома! — ответил я им. — Я из Уиллиса, штат Мичиган!

Рептилоид и высокий серый начали смеяться:

— После всех твоих слов, ты не можешь уже ничего вспомнить, не так ли?

— Я буду помнить всё! — выпалил я в замешательстве.

Они продолжали смеяться:

— Нет, не будешь.

Я чувствовал, как мои щёки пылают от гнева. Я был так зол на них. Вот я лежу на столе, совершенно голый, и чувствую, как меня охватывает ярость. Все былые воспоминания о матери, о сёстрах и моей жизни в Мичигане вдруг вернулись ко мне. Я как будто бы находился в совершенно другом теле. Я вспомнил свой разговор с мамой неделю назад о Боге и Иисусе, так как в то время она была довольно религиозной.

— Если ты достаточно веришь в Иисуса, то можешь попросить его о чём угодно, и он тебе поможет, — уверяла она меня.

Я сидел там, глядя на всех этих инопланетян.

— Именем Иисуса, я вспомню ВСЁ ЭТО! — крикнул я что было мочи.

Высокий серый, который смотрел на экран компьютера, называемого хроновизором, прикрикнул на остальных:

— Перестаньте это с ним делать. Я здесь вижу, что он начинает всё вспоминать, — отругал он их. — Вы только что вызвали аномалию. Прекращайте это немедленно! Вы будете отвечать за это.

В комнате воцарилась мёртвая тишина. Все замерли. Высокий серый наблюдал за моими вероятными временными линиями, поскольку я сказал ему, что собираюсь всё вспомнить. Именно это и делал хроновизор — сканировал ваши временные линии. В тот момент, когда я разозлился, я действильно изменил вероятные временные линии хода своей жизни.

Они всё остановили, и один из них сделал звонок, по всей видимости, в администрацию. Затем он, повернувшись к остальным, сказал:

— Ему следует провести ещё один раунд перепрограммирования.

И рептилоид повёл меня вниз по коридору в другую медицинскую комнату, где было полно инопланетян и несколько людей. Затем меня отвели в другое помещение — угловой кабинет с окнами, из которых была видна лунная поверхность.

Я улёгся для очередной процедуры. Рядом со мной появилось ещё одно серое существо, но оно выглядело старше и имело более тёмную кожу. Его вид был каким-то иным, более роботизированным.

— Солнце взойдёт через восемнадцать часов, — обратился он ко мне. — Тогда вид из окна будет гораздо лучше.

Затем он надел что-то мне на голову и подключил несколько электродов.

— Тебе следует сотрудничать со мной, — сказал он мягко. — Нужно, чтобы твои показатели были меньше двадцати пяти процентов. Если нам это не удасться, тогда тебе придётся сделать лоботомию.

— Хорошо, наверное, я это смогу, — сказал я, не совсем понимая, о чём он мне говорит.

В перерывах между процедурами этот рептилоид разговаривал со мной и смешил меня. И мне вдруг показалось, что это тот же самый рептилоид из моего первого похищения, фанат Брюса Ли. И будто бы он говорит мне: — Привет, рад видеть тебя снова! Но на этот раз, он был в комнате скорее в качестве силового элемента — охраны, на случай, если я не стану сотрудничать.

Роботизированный серый, который теперь находился перед хроновизором, был разочарован. Он повторял процедуру снова и снова, поскольку не был доволен результатами. В конце концов он позвал кого-то ещё, и мне снова сделали инъекцию. Затем меня перевезли в другую зону, и поместили перед другим компьютером, расположенным справа от меня. Там был второй монитор, размером примерно с планшет, который показывал помехи. Мне снова сделали инъекцию, и подключили к этому устройству. Меня ударило током, после чего экран откликнулся как живой, он словно бы отвечал мне. Компьютер справа от меня подъехал ближе, и вдруг я услышал слова, звучащие прямо у меня в голове:

— Я твой Бог! И я гневаюсь на тебя!

Я не испытывал благоговения, но был ошеломлён. Экран планшета, всё ещё показывающий помехи, переместился ближе и заставил меня посмотреть на него. Это было похоже на воздействие злобного рептилоида. В моей голове возникли образы контактного сценария первого типа в деревне, которая выглядела так, будто она находится где-то во Вьетнаме или Камбодже. Я смотрел на всё глазами одного из мужчин в этой сцене, как будто это я был там, и я сам переживал всё это. Как шесть человек, войдя в эту деревню, стали рубить её жителей на куски, не жалея ни детей, ни женщин. Я был совершенно потрясён видом этих сцен. Это было самым ужасным из всего, что я когда-либо видел до этого в других программах обработки сознания.

— Ты не мой Бог! — сказал я ему.

Я почувствовал, как волна электричества пронзает моё тело. Они снова ударили меня током.

— Я твой Бог, и я зол на тебя! — снова прозвучал голос в моей голове.

Я же снова и снова повторял про себя: "Ты не мой Бог, ты не мой Бог".

И тут я потерял сознание... А когда пришёл в себя, серый снова принялся проверять меня.

— Ничего не вышло, — сказал он, обращаясь рептилоиду. — Уберите его прочь, ему придётся делать операцию.

Теперь рептилоид, который вначале был вполне любезен и дружелюбен, сразу стал холоден и груб со мной.

— Идём, — сказал он, сопровождая меня.

Я не помню, как переходил из одного кабинета в другой, поскольку в тот момент я был в полной прострации. Когда, наконец, в следующем кабинете ко мне вновь вернулось сознание, то я увидел двух серых находящихся там.

— Он здесь для лоботомии, — сказал рептилоид, — я доставил его, теперь он весь ваш.

Эти двое серых просканировали меня.

— Нет никаких записей о его службе, — сказал один из них. — Он ещё не отбыл положенный срок, так что лоботомировать нечего.

— Как это? — рептилоид был в недоумении.

— Ну, он будет всё помнить.

— Ну, у него нет никакой ментальной записи, к которой можно было бы привязаться, — ответил серый. — А нам нужно к чему-то привязаться, чтобы продолжить. К тому же, если записи нет в памяти, а он тем не мененее помнит, то он всё равно ничего не сможет нам сделать. Так что, если технически нет никакой ментальной фиксации того, что он когда-либо был здесь, то просто верните его обратно!

— Оу! — воскликнул рептилоид, проявляя своё удивление.

И, посмотрев на меня, изрёк:

— Ну что ж! Это твой счастливый день.

Внезапно я снова впал в отключку. Но на этот раз я пришёл в сознание уже в своей постели. В своей кровати, опять в своём доме, на Земле.

Снова был апрель 1982 года. Я поднялся и обвёл взглядом свою комнату, рассматривая все свои плюшевые игрушки. Взглянул на грязный пол с кучей разбросанных на нём игрушек. Я был просто в шоке — у меня было такое чувство, будто я не был здесь двадцать лет. И я был счастлив от того, что на улице был погожий, слегка прохладный, солнечный день.

— Тони! — позвала меня мама снизу. — Спускайся сюда! Пора завтракать!

Я спустился вниз, где мама уже накрыла на стол. В этот день она вела себя очень странно — она почти никогда не готовила завтрак.

— О, я должна готовить тебе завтрак каждый день, — сказала она.

Мой папа тоже вёл себя немного странно, он сел справа от меня. Моя сестра села напротив. Мы все расположились не за обычным обеденным столом, а расселись вокруг раскладного карточного стола. Это было так странно. Я посмотрел на каждого из них.

— Мне кажется, что я не видел вас много лет, — сказал я, чуть не плача, крепко обнимая маму.

— Не глупи! — сказала со смехом сестра. — Мы же вчера ужинали вместе.

Я почувствовал, что мама смотрит сверху на мою голову.

— Майкл! У него шрам! — ахнула она, разглядывая меня. — Здесь! За ухом.

В левой части головы, за ухом, у меня был шрам.

— Ай, брось, Натали! — ответил папа, не придавая этому значения. — Ты вечно находишь проблемы на пустом месте.

— Вы видели те яркие огни прошлой ночью? — вмешалась в разговор сестра.

— А, ерунда, — отозвался быстро отец. — Не стоит беспокоиться.

— Но у него же там появился шрам! — моя мама была непреклонна.

— Знаешь, я работаю уже двадцать лет, и просто хочу делать всё это и дальше!

Моя мама пристально смотрела на отца.

— Во всём этом есть и твоя вина, — сказал он, бросив на меня взгляд.

— Майкл, что на тебя нашло? Ты же всегда любил свою работу.

Мой отец говорил как-то странно, и он был очень подавлен.

Завтрак закончился, и мы с сестрой пошли по длинной подъездной дорожке перед домом, чтобы сесть там на автобус. Сначала подошёл её рейс, а потом и мой. Как и в каждый обычный день, я ехал в этом автобусе в город, добираясь в нём до школы.

Позже, около 13:00, я поднял руку в классе, чтобы спросить разрешение сходить в туалет.

— Можно мне сходить в туалет? — спросил я у учителя, стоящего у доски.

— Да, ты можешь идти.

— А где он находится? — спросил я.

И весь класс взорвался громким смехом. Честно говоря, я совершенно забыл, где находятся туалеты, и с трудом мог вспомнить планировку школы. Всё вокруг было другим. Я даже смотрел на всех по-другому. К моему собственному недоумению, я стал совершенно иначе смотреть на взрослых женщин. Всё это мненя очень пугало.

Ну вот и всё.

* * *

Меня забрали в четверг, я пробыл двадцать лет в этой программе, а затем был возвращён обратно в нашу обычную реальность — я проснулся в пятницу утром. В течение следующих тридцати трёх лет я практически ничего не помнил об этом периоде своей жизни. И так было до тех пор, пока в возрасте сорока лет у меня не начались головные боли, и я был направлен на магнитно-резонансную томографию. Через несколько недель после сканирования всё вновь вернулось ко мне.

Позже, в пятницу вечером, когда я опять мальчиком и вернулся домой, там прошёл сильный дождь, и я вышел поиграть в дождевых лужах. А мой отец фотографировал меня. Я помню это так отчетливо, потому что помню то острое чувство стыда, которое я испытывал тогда, и чувство стыда за своего отца. Мне было стыдно за всё происходящее.

Я не мог разобраться в том, что я тогда чувствовал, не говоря уже о том, чтобы понять всё это. Ведь я больше не был прежним.

Но они были правы наполовину. Да, в тот момент я ничего не помнил, но я что-то чувствовал.

Вскоре после этого учебный год подошёл к концу. В 5-м классе я полностью отстранился от школы, от всего. Меня меньше всего заботило то, чтобы быть успешным в чём-либо. Я просто хотел быть.

А потом, я начал искать…

* * *

ХРОНОЛОГИЯ СОБЫТИЙ

МОИ 20 ЛЕТ И ОБРАТНО

Оригинал на английском: Cavalier.txt